"Я рассудил быть у вас не знающим ничего,
            кроме Иисуса Христа, и притом распятого".
            Апостол Павел (1 Кор. II, 2)

            Память Божия в верующем сердце есть память любви. Только любовь к
            Богу может довести до Бога, а потому только она есть та
            первоисточная сила, которой питается сердце.
            "Пребудьте в любви Моей (Ин. XV, 9), - сказал Он ученикам Своим. Что
            значит пребывать в любви к Господу? - Значит непрестанно памятовать
            о Нем, непрестанно пребывать в единении с Ним по духу" (свт. Игнатий
            Брянчанинов. Б II, 308).
            Нельзя определять память Божию только как "краткую молитву,
            непрестанно содержимую в уме". Это определение правильно только
            формально, а потому не совсем правильно.
            "Память Божия, - говорит еп. Феофан Затворник, - (это) жизнь духа.
            Она и ревность к Богоугождению поджигает и решимость быть Божиим
            делает непоколебимою... Чтобы утвердилась такая память, надо
            потрудиться над собою неленостно. Бог даст, достигнете сего. А не
            достигнете этого, ничего из вас не выйдет; никакого успеха в
            духовной жизни не получите: да ее и совсем не будет, ибо это и есть
            духовная жизнь" (Ф II, 181, 191).
            Таким образом, руководясь словами этих двух ближайших к нам
            Отцов-подвижников, опытно передавших нам все наследие Отцов древних,
            память Божию можно определить как жизнь человеческого духа,
            возлюбившего своего Бога и стремящегося к постоянному единению с
            Ним. Это единение и эта жизнь осуществляются через исполнение Его
            заповедей, в особенности Его заповеди о молитве, через раскрытие в
            себе евангельской воли. Если заповеди Мои соблюдете, то пребудете в
            любви Моей (Ин. XV, 10). "Исполнение Евангельских заповедей, -
            говорит еп. Игнатий Брянчанинов, - составляет собою памятование
            Бога. Жизнь, всецело посвященная исполнению заповедей, есть
            постоянное памятование Бога"(Б IV, 258-259).
            "Начало непрестанного памятования Бога, - говорит он же, - уже
            заключается в тщательном изучении Закона Божия, во внимательном
            чтении Евангелия и всего Нового Завета, в чтении святых Отцов
            Православной Церкви" (Б IV, 258).
            Краткая молитва, держимая вниманием ума и сердца, при одновременном
            стремлении ко всему Евангелию, есть наилучшая форма искания и
            сохранения памяти Божией, или средство для достижения цели.
            "К памяти Божией надо себя приучать, - пишет еп. Феофан Затворник, -
            и средство к этому - краткая молитовка, непрестанно в мысли
            повторяющаяся" (Ф II, 166; ср.:Ф II, 156).
            "Главное, в чем надо упражняться, есть память Божия, или хождение в
            присутствии Божием. Старайтесь приобретать навык всегда быть в
            сознании и чувстве, что находитесь под оком Божиим, проникающим всю
            глубину вашего сердца и все внутренние движения ваши видящим.
            Молитва Иисусова стоит в числе средств к успеху в навыке ходить
            перед Богом" (свт. Феофан Затворник. Ф IV, 3).
            Но в то же самое время - постоянное повторение краткой молитвы не
            всегда есть память Божия: вне искреннего искания Бога всей жизнью
            оно будет бессильным и бесплодным покушением на невозможное. И
            наоборот: при формальной недостаточности произнесения краткой
            молитвы, из-за обстоятельств жизни в шуме и суете, но при
            болезненном в то же время искании Бога как бы молчащим умом - память
            Божия будет пребывать в любящем сердце.
            Ученик Варсонофия Великого сказал ему: "(Я) целый день нахожусь в
            занятии, - и оно не допускает мне помнить о Боге". Старец отвечал:
            "Бывает, что иной много слышит о каком-либо городе, но когда
            случится ему войти в него, он не знает, что это тот самый город, о
            коем он слышал. Так и ты, брат, целый день проводишь в памяти Божией
            и не знаешь того. Иметь заповедь и стараться сохранить ее, как
            Божию, - в сем заключается и повиновение и память Божия" (Д II,
            579). "Если же и не произнесешь в сердце имени Божия, - сказал он
            же, - а только вспомнишь о Боге, то это еще скорее призывания - и
            достаточно в помощь тебе" (Д II, 584). Искание и хранение памяти
            Божией есть исполнение первейшей заповеди, данной в Ветхом и со всею
            силою повторенною в Новом Завете, заповеди, обращенной ко всем.
            "Сообразно с заповедию, - говорит св. Григорий Синаит, - должно
            предпочитать всему заповедь всеобъемлющую - память Божию, о коей
            говорится: Помни Господа Бога твоего всегда (Втор. 8, 18). Ибо
            отчего гибнем, противоположным тому и сохранены быть можем. Губит же
            нас забвение Бога, мраком покрывая заповеди и обнажая нас от всякого
            добра". "Христианин обязан всегда иметь памятование о Боге, ибо
            написано: возлюбиши Господа Бога твоего от всего сердца твоего
            (Втор. 6, 5), то есть, не только когда входишь в молитвенный дом,
            люби Господа, но и находясь в пути, и беседуя, и вкушая пищу, имей
            памятование о Боге, и любовь и приверженность к Нему" (преп. Макарий
            Великий. Д I, 241).
            Искание постоянной памяти Божией неизбежно и вскоре же приведет к
            постоянной молитве, как к ближайшему средству для достижения цели,
            но эта молитва только тогда выполнит свое назначение, когда она
            будет не механическим действием, а "взысканием погибших", взысканием
            любви, хотя бы самой ничтожной. "Больше всего к этому (к молитве), -
            пишет еп. Феофан в одном письме, - располагать может память о Боге,
            а вы еще лучше прибавили: любовь к Богу" (Ф II, 165-166).
            Память Божия есть память любви.
            Понятие памяти Божией уходит в глубину любви Божией. Оно так же
            глубоко, как понятие о самой молитве.
            "Надлежит знать нам, - говорит св. Исаак Сирин, - что всякая беседа
            к Богу, совершаемая втайне, всякое попечение доброго ума о Боге,
            всякое размышление о духовном... нарицается именем молитвы, и под
            сим именем сводится воедино, - будешь ли разуметь различные чтения,
            или глас уст в славословии Богу, или заботливую печаль о Господе,
            или телесные поклоны, или псалмопение, или все прочее, из чего
            составляется весь чин подлинной молитвы, от которой рождается любовь
            Божия..." (Д II, 671).
            На пути к совершенной памяти - любви, которая у святых рождается в
            совершенной молитве, много будет у несовершенного сердца "заботливой
            печали о Господе", и воздыханий о Его вожделенном имени, и страха
            потерять Его в окружающем шуме.
            "...Преславное то и многовожделенное Имя, укосневая чрез памятование
            о нем ума в теплом сердце, порождает в нас навык любить благостыню
            Его беспрепятственно..." (блаж. Диадох, Д III, 38).
            "Если душа просияла памятованием о Боге и неусыпным бдением день и
            ночь, - говорит св. Исаак Сирин, - то Господь устрояет там (внутри)
            к ограждению ее облако, осеняющее ее днем, и светом огненным озаряет
            ее ночь..." (Д II, 713). И наоборот: "Что приключается рыбе, вынутой
            из воды, то приключается и уму, оставившему памятование Бога и
            блуждающему в воспоминаниях мира сего" (преп. Исаак Сирин, От. 228).
            Человек, поверивший в Бога, должен жить в божественной стихии, в
            которую он входит через любовь - память Божию.
            Нам все кажется, что наше отношение к Богу законно исчерпывается
            исполнением некоторых нравственных правил и прослушиванием церковных
            служб. Но Богу нужны не наши "правила", а наша любовь. Милости хочу,
            а не жертвы(Мф. IX, 13). Когда же в отношении нас - больных, слабых
            и занятых своими делами - возникает требование любви к Богу, мы,
            догадываясь, что это дело гораздо труднее и страшнее, чем привычное
            исполнение некоторых нравственных и обрядовых норм, что это
            открывает перед нами иной, божественный мир, - ужасаемся и
            отступаем. "Это не для нас, - говорим мы, - это выше нас". Если мы
            будем откровенны, то скажем: "Мы этого боимся и не хотим".
            "Как если, когда кто стоя в доме будто ночью при дверях и окнах, со
            всех сторон заключенных, - говорит преп. Симеон Новый Богослов, -
            отворит одно какое окно, то свет внезапно обдаст его блестящим
            сиянием, и он, не вынося такого сияния, тотчас закрывает очи свои,
            закутывается и прячется: так и когда душа, заключенная отовсюду в
            чувственное, взглянет как-нибудь умом своим, как сквозь окно, во
            внечувственное и облистается сиянием сущего внутри ее обручения Св.
            Духа, то не вынося блистания божественного непокровенного света,
            тотчас трепетать начинает умом своим, вся прячется в саму себя и
            убегает как бы в дом какой, под покров чувственного и человеческого"
            (Д V, 31). Что же мы можем и что мы хотим?
            В сказаниях про Антония Великого есть такой рассказ: "Пришли однажды
            какие-то братия к св. Антонию, и говорят ему: дай нам наставление,
            как спастись. Старец отвечал им: вы слышали Писание? И сего очень
            довольно для вас. Но они сказали: мы и от тебя, отец, хотим
            что-нибудь услышать. Тогда старец сказал им: в Евангелии сказано:
            аще тя кто ударит в десную твою ланиту, обрати ему и другую (Мф. 5,
            39). Они говорят ему: мы не можем сего сделать. Старец сказал: если
            вы не можете подставить другой, по крайней мере переносите удары в
            одну. И этого не можем, отвечали те. Если и этого не можете, сказал
            старец, по крайней мере, не платите ударом на удар. Братия сказали:
            и сего не можем. Тогда св. Антоний сказал ученику своему: приготовь
            им немного варева: они больны. Если вы одного не можете, а другого
            не хочете, то что я вам сделаю?" (Д I - 121).
            Наше духовное бессилие, конечно, наполовину нами воображается для
            оправдания нашего бездействия. Что-то мы все-таки можем, но очень
            этого не хотим. Мы не хотим не только памяти Божией, но и памяти
            смерти. "Все чувства телесные сопротивляются вере...", - говорил бл.
            Диадох (Д III, 35).
            Искреннее и безусловное принятие Евангелия есть неизбежно нарушение
            привычных и спокойных представлений о жизни, так как Евангелие
            обнимает не только жизнь временную, но и жизнь вечную, между
            которыми лежит страшная для нас смерть. Божественный покой Евангелия
            достигается через великое беспокойство души о том, чтобы этого покоя
            достигнуть. Вот почему Отцы настойчиво учат памяти смертной. Смерть
            - врата к Богу. Христианская память о ней есть уже память о Боге,
            внедрение в человека страха Божия. Мы, религиозные люди, очень не
            любим и боимся мысли о смерти, хотя сами нередко наблюдали, что как
            только слово или мысль о смерти возникнут, лицо человека становится
            серьезней и в нем возникает, хоть на минуту, желание жить как-то
            духовно, по-другому, тоска по какой-то неведомой или потерянной
            правде.
            "Ничего нет страшнее памяти смертной, и дивнее памяти Божией; та
            вселяет спасительную печаль, а эта исполняет духовным веселием"
            (преп. Илия-пресвитер, Д III, 432). "Спасительная печаль" - это
            божественное беспокойство души. Нет иных врат к Богу. Если мы этого
            не поймем духовным трудом, то мы не сможем принять христианства. Для
            христианина память о смерти есть надежда на бессмертие.
            "Будем, если можно, непрестанно памятовать о смерти, - говорит пр.
            Исихий Иерусалимский, - ибо от этого памятования рождается в нас
            отложение всех забот и сует, хранение ума и непрестанная молитва,
            беспристрастие к телу и омерзение ко греху..." (Д II - 192).
            "Спасительная печаль" потому и спасительна, что вместо угнетающего
            бездействия она рождает живое духовное дело. Печаль ради Бога
            производит неизменное покаяние ко спасению, а печаль мирская
            производит смерть (2 Кор. 7. 10). Она потому и спасительна, что
            внутри ее радость. "Стяжи чистоту в делах своих, - говорит св. Исаак
            Сирин, - чтобы озарялась душа твоя в молитве, и памятованием о
            смерти возжигалась радость в уме твоем" (Д II - 702). Дела земные не
            оставляются, но все становится на свое место. Оставляя испуганную
            многозаботливость и неверную суету, человек обретает поступь вечного
            существа. Он в тревоге за свою вечность, но и в надежде. Он начинает
            слышать иные миры, и на его голову, утомленную зрелищем земного
            тления, веет воздухом освобождения. Эта надежда, о которой сказал
            апостол, что тварь освобождена будет от рабства тлению в свободу
            славы детей Божиих(Рим.VIII, 21). Через память о смерти душа внимает
            бессмертию. Говоря о молитве в ночные часы, св. Исаак Сирин пишет:
            "В эти часы душа ощущает бессмертную жизнь, ощущением ее совлекается
            одеяние тьмы и приемлет Святаго Духа" (От. 253).
            * * *
            "Приемлющий тот огнь, - говорит Варсонофий Великий, - который
            Господь пришел воврещи на землю (Лк. 12, 49), не знает забвения и
            пленения, ибо всегда ощущает сей огнь... Если ты хочешь избавиться
            от забвения и пленения, то не иначе можешь того достигнуть, как
            стяжавши в себе духовный огонь, ибо только от его теплоты исчезают
            забвение и пленение. Приобретается же огнь сей стремлением к Богу.
            Брат! Если сердце твое день и ночь с болезнию не будет искать
            Господа, ты не можешь преуспеть" (В - 223). (Ответ 274).
            "Всякое делание телесное и духовное, не имеющее болезнования или
            труда, никогда не приносит плода проходящему его, потому что
            Царствие Небесное с нуждею восприемлется, - говорит Господь, - и
            нуждницы восхищают е (Мф. 11, 12) ...Многие много лет делали или
            делают безболезненно, и поскольку не приболезненно поднимали и
            подъемлют труды, то оказывались и оказываются чуждыми чистоты и
            непричастными Духа Святого" (преп. Григорий Синаит, Д V, 236).
            "...Кто ищет Господа с болезнованием сердечным, того услышивает
            Он..." (пр. авва Исаия, Д I - 428).
            Господь ищется "с болезнью сердца" - вот слово, объясняющее, в чем
            неудержимая сила пути Отцов: ищут того, кого полюбили. Венец от
            терния возложиша на главу Его и трость в десницу Его (Мф XXVII, 29).
            Поэтому сердце знает, уязвлена есмь любовию аз (Песнь. V, 8). Так
            ощущали эту любовь святые.
            Трудно писать о ней. Наше несовершенство совсем не нищета первой
            блаженной заповеди, а бессилие опустошенной души. Мы не знаем, как
            слушать, как хранить страшное - потому что непосильное для нас -
            откровение святых об их любви к Богу. Наши руки дерзки, а глаза
            нечисты. Иногда не понимаешь - зачем они доверили бумаге и чернилам
            сокровище сердца? Но они доверили и хотели, чтобы другие читали, те,
            "которые могут слышать и сохранять (получать) пользу и радость"
            (преп. Варсонофий Великий).
            В христианстве есть таинства, но нет тайн или чего-нибудь утаенного.
            Что говорю вам в темноте, говорите при свете; и что на ухо слышите,
            проповедуйте на кровлях (Мф. X, 27).
            А если я или другой кто неправильно или на пагубу себе примет эти
            слова святых, то не на эту ли же пагубу себе увидели некоторые в
            Галилее живое Сокровище веры - Христа? Кто не разумеет - пусть не
            разумеет, - сказал Апостол (1 Кор. XIV, 38). И он же завещал нам:
            Поминайте наставников ваших... и... подражайте вере их(Евр. XIII,
            7). Значит надо знать их веру, знать не исторический факт того, что
            они прожили столько-то десятков лет в правой вере, а то, в какой
            благодатной любви жила их живая и горячая вера. Убеждает только
            дыхание уст: слова, приоткрывающие духоносную жизнь святых, как
            приоткрытые двери в их кельи.
            Св. Иоанн Лествичник говорит: "Как убогие, видя царские сокровища,
            еще более познают нищету свою, так и душа, читая повествования о
            великих добродетелях Св. Отцов, невольно еще более смиряется..." (Д
            II, 514). "Царские сокровища" святых не в совершении чудес или
            предсказаниях, что обычно ищется в их житиях. И то и другое, по
            словам Апостола, может быть и вне Христа. "Предсказывать - не дивное
            дело. Часто бывает это и от бесов..." (преп. Симеон Благоговейный, Д
            V, 66). "Верх святости и совершенства не в совершении чудес, но в
            чистоте любви. Поэтому-то отцы никогда не желали творить чудес"
            (преп. Кассиан, ДЧ). Царским сокровищем Отцов была их апостольская
            любовь к Богу - первоисточная сила души. Эта любовь была
            одновременно и мудростью, их ведением Бога и человека, так как
            только "любовь рождает знание" (свт. Григорий Нисский).
            Христианство не только в истории, но и в душе человека есть явление
            ему Христа. История мира повторяется в душе. Это явление совершается
            по мере исполнения заповедей, по мере подвига человека. Но почему
            произошло или что предопределило явление Христа не исполнявшим
            заповеди мытарям и блудницам, мучителю Савлу или разбойнику на
            кресте? Почему толпы грешников пошли за Ним и, уже пойдя за Ним,
            стали исполнять заповеди? Жена Самарянка имела шесть мужей, прежде
            чем бросилась возвещать о Нем своему городу. Толчок в ее душе был
            такой, что она оставила свой водонос. Я пришел призвать не
            праведников, но грешников к покаянию (Мф. 9, 13). "Многоцветное миро
            блудница смеси со слезами, и излия на пречистеи нози Твои,
            облобызающи..." - поется на стихирах Великой Среды. Так было, так
            бывает и сейчас. Прощаются грехи ее многие за то, что она возлюбила
            много (Лук. 7, 47).
            Совершенная любовь, стоящая на вершине восхождения человеческого,
            основанием своим имеет тоже любовь - веру. От первоначальной и малой
            любви человек начинает восхождение к любви совершенной.
            Если любите Меня, соблюдите Мои заповеди (Иоан. 14, 15). Соблюдение
            заповедей здесь поставлено следствием, а не причиной любви.
            "Возлюбивший Бога, - говорит пр. авва Исаия, - возгоревшийся
            желанием, чтобы Бог устроил в нем жилище Себе... да заботится о том,
            чтобы сохранять заповеди Иисуса, чтоб проводить жизнь ради Иисуса"
            (От. 256).
            Но: Если заповеди Мои соблюдете, пребудете в любви Моей (Иоан. 15,
            10). Соблюдение заповедей поставлено тут условием пребывания и роста
            в человеке любви.
            Первоначальное движение любви-веры - этот первый толчок в душе у
            города, "называемого Сихарь" (Иоан. 4, 5) - направляет человека на
            путь исполнения заповедей, а совершенное их исполнение возводит к
            любви совершенной.
            "Началом же спасения и царствия небеснаго бывает для души любовь"
            (преп. Антоний Великий, Д I, 90). "Укажу вам дело, - говорит он же,
            - которое одно делает человека твердым в добре, и блюдет его таким
            от начала до конца, именно: любите Бога всею душою вашею, всем
            сердцем вашим и всем умом вашим, и ему Единому работайте. Тогда Бог
            даст вам силу великую и радость и все дела Божии станут для вас
            сладки, как мед, все труды телесные, умныя занятия и бдения, и все
            вообще иго Божие будет для вас легко и сладко. По любви, впрочем,
            Своей к людям, Господь посылает иногда на них противности, чтоб не
            величались, но пребывали в подвиге; и они испытывают вместо мужества
            - отяжеление и расслабление; вместо радости - печаль, вместо покоя и
            тишины - волнование; вместо сладости - горечь; многое и другое
            подобное бывает с любящими Господа. Но борясь с этим и препобеждая,
            они более и более становятся крепкими. Когда же наконец совсем все
            это преодолеют они, тогда во всем начнет быть с ними Дух Святый..."
            (преп. Антоний Великий, Д I, 49-50) - в совершенной любви.
            "Желающий возненавидеть мир, - пишет преп. Симеон Новый Богослов
            (только еще "желающий", т. е. начинающий подвиг), - из глубины души
            должен возлюбить Бога, и память о Нем стяжать непрестанную, ибо
            ничто другое, как сие, не побуждает с радостию оставить все..." (Д
            5, 9).
            "Внутренний наш человек каждодневно обновляется вкушением любви, в
            полноту же возраста приходит только вместе с полным совершенством
            любви" (блаж. Диадох).
            "Любовь (к Богу), - говорит о совершенной любви св. Исаак Сирин, -
            от молитвы (совершенной), а молитва - от пребывания в
            отшельничестве... Отшельничество предваряется отречением от мира...
            Ненависть к миру (страстей предваряется) - страхом Божиим и
            вожделением Бога..." (От. 249).
            Вожделение Бога или начало любви к Нему, и страх Его, т. е. вера в
            Него, а не одна вера вне любви, лежат, по учению Отцов, в основании
            восхождения через подвиг к совершенной любви и совершенной вере.
            Броня веры и любви (1 Фесал. 5, 8) есть неразрывная одежда
            подвижника.
            Послушай, что говорит Апостол Павел: Ныне же пребывают вера,
            надежда, любы, три сия: больши же сих любы (1 Кор. 13, 13). Итак,
            поелику вера сочетана с надеждой, а надежда сопутствует любви - то
            явно, что кто не имеет любви, не имеет надежды - а кто не имеет
            надежды, не имеет и веры... Кто не может любить Бога, тот, конечно,
            не может и веровать в Него" (преп. Симеон Новый Богослов. СБ - сл.
            63).
            "Где нет любви, там нет веры. Вера без любви не бывает" (свт. Тихон
            Задонский. Т - 100). "Вера есть высочайшее благо, когда она
            проистекает из сердца, пламенеющего любовью" (св. Иоанн Златоуст. ЗЛ
            - 110).
            "Любовь есть источник веры" (свт. Иоанн Лествичник. Д 5-440).
            Вот почему Апостол сказал не только то, что вера действует любовью
            (Гал. 5, 6), но и то, что любовь... всему верит (1 Кор. 13). Путь к
            Богу есть постепенное возрастание в благодати Божией, верящей любви
            и любящей веру.
            "Верою и любовию приступим" - поем мы из Литургии Преждеосвященных
            Даров, - "да причастницы Жизни вечныя будем".
            "Вера (есть) начало любви" (авва Евагрий. Д I - 608). Их
            неразрывность в учении Отцов - залог истинности и любви, и веры.
            Именно при этом сочетании, о котором учат Отцы, конкретность любви
            не перейдет в отвлеченность альтруизма, а вера не сделается
            бессильной и ненужной словесностью. Только неся в себе начало любви,
            вера пускает в землю сердца живые и могучие корни и только в сердце,
            верящем в Источник любви, может быть создан для любви надежный дом.
            "Невозможно, чтоб в душе человека обреталась любовь Божия, когда нет
            в ней веры и упования" (преп. Симеон Новый Богослов. СБ II, 112).
            "Любящий Бога и верует искренно, и дела веры совершает преподобно.
            Верующий же только, а не пребывающий в любви и самой той веры,
            которую кажется имеющим, не имеет... только вера любовию действующая
            (Гал. 5, 6) есть великая главизна добродетелей" (блаж. Диадох Д III,
            17). Начало истинной веры есть одновременно начало любви, и только в
            их взаимодейственном единстве обетование истинности подвига и его
            восхождения к их совершенству.
            У свт. Иоанна Златоуста есть такие слова: "Из всех зол человеческих
            один грех есть действительное зло, а не бедность, не болезнь, не
            обида, не злословие, не бесчестие и даже не смерть" (ЖМП, 1957, №4).
            Почему это так? Любовь есть забвение себя для другого. "Христос весь
            есть не для себя" (свт. Феофан Затвопник Ф II - 192.). Он для людей
            "забыл себя" - смирил Себя даже до смерти (Флп. II, 8). Грех,
            наоборот, есть "незабвение" себя, память о себе вместо памяти
            Божией: самолюбие, самомнение, самоуслаждение. В основе и во всей
            ткани греха - самоутверждение. "Все страсти исходят из самоугодия,
            самости, самолюбия, и на них держатся" (свт. Феофан Затворник, Ф II
            - 192). Поэтому грех есть единственная помеха любви, противоборство
            делу Христову на земле, Его забвению Себя в любви даже до смерти.
            Между Им и нами - одна преграда: наши страсти" (Преп. Исайя).
            "Берегись матери зол, самолюбия..." (Преп. Максим Исповедник, Д III,
            188). "Кто себя любит - говорит блаженный Диадох, - тот Бога любить
            не может; а кто себя не любит по причине преизобильного богатства
            любви Божией, тот толькл воистину и Бога любит. таковый никогда уже
            не ищет славы своей, но всегда - одной славы Божией... Душе
            боголюбивой, чувства Божия исполненной, свойственно, в исполнении
            всех творимых ею заповедей, искать единой славыБожией, относительно
            же себя — услаждаться смирением. Ибо Богу, ради величия Его,
            подобает слава, а человеку — смирение, чтоб чрез него соделываться
            нам своими Богу: что если хотим творить и мы, то, по примеру св.
            Иоанна
            Крестителя, радуясь о славе Господа, станем непрестанно говорить:
            Оному подобает расти,а нам малитися (Ин. III, 30)» (блаж. Диадох, Д
            III, 13). Если любовь есть забвение себя, то забыть себя может
            только смирение. Поэтому, чем более возрастает в человеке любовь к
            Богу,то тем более излучает она из себя смирение перед Ним, как огонь
            теплоту Вот почему отцы говорят о «вожделении смирения» так же, как
            они говорят о «вожделении любви».
            «В великом вожделении смирения... (человек) не понимает своего
            достоинства», — говорит блаж. Диадох (Д III, 13). Вне смирения нет
            любви. Любовь к Богу сливается со смирением перед Ним, и оба этих
            чувства делаются чувством единым, благодатным, а потому
непостижимым.
            «Никто не может выразить словами, что такое смирение, — говорит авва
            Дорофей, — и как оно рождается в душе... Душа, когда смиряется,
            приносит плод, и чем более приносит плода, тем более смиряется.
            Оттого святые, чем более приближаются к Богу, тем более видят себя
            грешными... Смирение привлекает на душу благодать Божию" (Д II
            605-606).
            Любовь к Богу ставит человека на какое-то самое счастливое и в то же
            время самое последнее место. Вот почему Отцы, раскрывая нам
            богатство понятия веры, говорили, что "вера есть смирение" (авва
            Иоанн-пророк, В - 395). "Вера, - говорил Пимен Великий, -
            заключается в том, чтобы пребывать в смирении и творить милостыню"
            (От. - 327) (т. е. любовь).
            Вера - смирение - это то же, что вера - любовь. Любовь и смирение
            неразрывны и их несет в себе истинная вера.
            "Начало любви - богатство смирения, богатство смирения - полнота
            любви" (преп. Иоанн Лествичник, Д II - 515). "...Все святые, -
            говорит преп. Филофей Синайский, - от начала создания доныне
            облачались в это последнейшее святое одеяние Божие (т. е. в
            смирение)... Св. смирение праведно должно именоваться и Божественною
            добродетелию и Владычнею заповедию и облачением... Ангелы и все оныя
            светлыя Божественные силы проходят и хранят сию добродетель, ведая,
            каким падением пал возгордившийся сатана... Знаем мы и то, каким
            падением пал Адам из-за гордости" (Д III, 406-407).
            Поэтому можно сказать, что христианство и в истории и в человеке
            начинается не только с любви, как сокровенного зеркала веры, но и с
            покаяния, со смиренного осознания своей вины - греха перед Богом.
            "Евангельское учение начинается и заканчивается словами:
            "Покайтеся!" (преп. Амвросий Оптинский, АМ - 39).
            "Ничего не должно почитать злом, кроме одного греха, который
            отдаляет нас от благого Бога" (преп. Иоанн Кассиан, Д II - 107).
            "Отнюдь не должно скорбеть о вещах мира сего, но только об одном
            грехе" (преп. Варсонофий Великий, Д II - 594).
            Церковь плачет о "всякой душе христианской, скорбящей и озлобленной,
            милости Божией требующей", но никакое несчастье временной земной
            жизни не может, по учению Отцов, идти в сравнение с несчастьем
            вечным, проистекающим от греха, который есть отказ от вечного
            счастья. Вот почему в этом учении можно найти даже и такие слова:
            "плачь о грешнике, а не о нищем, ибо этот уготовляет себе венец, а
            тот муки" (преп. Нил Синайский, Д II - 283). Дальше мы увидим, как
            плакали святые и о нищих, но все же главной причиной их скорби о
            человеке было его греховное противоборство Богу. В отношении
            человека к греху решается вопрос не временного, а вечного его бытия.
            Христианство неотмирно не от равнодушия, а от любви, то есть только
            потому, что именно грех есть причина человеческого страдания,
            начиная с Адама, и величайшая угроза его вечному счастью. Если в
            человеке нет чувства собственного греха, то он еще не сделался
            христианином. Как он может назвать Спасителем Того, Кто только от
            греха его и спасает? Если Ему не от чего его спасать, то Он для него
            не Спаситель. Наречешь Ему имя Иисус, ибо Он спасет людей Своих от
            грехов их (Мф. 1, 2). Только грех, а не страдание само по себе имеет
            волю противоборствовать любви Божией, забвению себя для другого.
            Все страсти ума и тела влекут человека к себе самому, к самолюбию,
            воздвигая в нем память о себе, вместо памяти Божией. Поэтому в тех,
            кто в любви стремится к ней, они вступают в борьбу с нею, и сердце
            человека становится его Голгофой, полем невидимой брани. "Забудь,
            сколько можешь, совсем о себе, и да живет в душе твоей одна любовь к
            Богу" (преп. Никодим Святогорец, Н - 274). Но почему же все-таки у
            всех Отцов и во всем истинном христианстве, начиная от Апостолов,
            так особенно сильно это чувство греха? Почему верховный Апостол
            называет себя первым из грешников? Неужели нельзя быть в
            христианстве более умеренным?
            "Тайна христианства необычайна для мира сего" (преп. Макарий
            Великий, Д 1, 177). Любовь в христианстве не "кодекс моральных
            правил", а непостижимая природа Божества, и соучастие в ней выводит
            нас из арифметики наших представлений. Почему теряет меру человек,
            вкусивший вина? Это сравнение опасно, но именно его часто приводят
            святые.
            "Живущий в любви, - говорит св. Исаак Сирин, - плодоприносит жизнь
            от Бога, и в этом еще мире обоняет оный воздух воскресения. Любовь
            есть царство. О ней Господь таинственно обетовал Апостолам, что
            вкусят ея в царстве Его. Ибо сказанное Да ясте и пиете на трапезе
            царствия Моего (Лук. 22, 30), что иное означает, как не любовь? -
            Вот вино веселящее сердце человека (Пс. 103, 15). "Блажен, кто
            испиет вина сего!" (Д II - 743-744).
            При действительном, а не словесном соприкосновении с Божественным
            миром, очевидно, невозможна умеренность. Чем более разгорается в
            человеке любовь ко Христу, тем все ярче она освещает человеку его
            темноту. Чем больше возгорается в человеке огонь Христов, тем больше
            человек смиряется, чувствуя свое ничтожество перед этим огнем, и чем
            больше смиряется, тем все больше этой огнеопальной любви вожделеет.
            "Я всеми силами молюсь о вас к Богу, чтобы Он вверг в сердца ваши
            огонь, который Господь наш Иисус Христос пришел воврещи на Землю"
            (Лук. 12, 49) (преп. Антоний Великий, Д I - 29).
            "Марии подражай, - подражай, не имея в виду ничего иного, а взирая
            только на Того, Кто сказал: Огня приидох воврещи на землю, и что
            хощу, аще уже возгореся (Лук. 12, 49). "Ибо возгорение духа
            оживотворяет сердца" (преп. Макарий Великий, Д I - 223).
            "Исполнившись любви, приими хоть несколько того небесного огня,
            который Владыка всяческих пришел воврещи на Землю (Лук. 12, 49),
            чтобы, когда враг всевает плевелы, огнь сей сжег и истребил их"
            (преп. Варсонофий Великий, В - 59).
            "Бог есть огнь, согревающий и воспламеняющий сердца и утробы. Если
            мы ощутим в сердцах своих холод, который от диавола, ибо диавол
            хладен, то призовем Господа: Он, пришед, согреет наше сердце
            совершенною любовью не только к Нему, но и к ближним. И от лица
            теплоты убежит хлад доброненавистника" (преп. Серафим Саровский, ДС
            - 73). "Почитай себя грешнейшим паче всякаго человека. Ибо когда
            такое помышление долгое время занимает ум и сердце, тогда внутри
            обыкновенно является некое духовное воссияние света, наподобие луча.
            И чем более взыскиваешь его, со вниманием крепким, мыслию не
            развлеченною, трудом великим и слезами, тем более оно является
            яснейшим и яснейшим: являясь таковым (так), возлюбляется; любимо
            бывая, очищает; очищая, делает боговидным" (преп. Симеон
            Благоговейный, Д V, 66-67).
            Любовь рождает смирение. Но смирение в свою очередь углубляет и
            укрепляет любовь. Бог... озарил и наши сердца, дабы просветить нас
            познанием славы Божией в лице Иисуса Христа. Но сокровище сие мы
            носим в глиняных сосудах, чтобы преизбыточная сила была приписываема
            Богу, а не нам (2 Кор. 4, 6-7). И чем сильнее в человеке это чувство
            "глиняного сосуда", чувство ничтожества и вины, тем все больше и
            больше в душе простора для любви Божией. А только безмерная,
            первохристианская любовь к Богу имеет силу и власть вести человека в
            его долгой борьбе за любовь. В этом все дело. В этом и вся главная
            сила учения Отцов.
            "...Любовь к Богу, - говорил Антоний Великий, - ...сильнейший
            возбудитель ревности" (к подвигу в жизни)... И других убеждал он,
            чтоб паче всего воспитывали в себе любовь к Богу, как силу
            несокрушимую и неотпадающую... "Самое угодное Богу дело, - сказал
            он, - есть дело любви. Его исполняет тот, кто непрестанно хвалит
            Бога в чистых помышлениях своих, возбуждаемых памятью о Боге... От
            памятования... рождается любовь полная... как написано ...якоже
            желает елень на источники водныя, тако желает душа моя к Тебе, Боже
            (Пс. 41, 2) (Д I - 131).
            "В ком вселилась любовь к Богу, того ничто мирское не может уже
            отлучить от Бога, как написано: Кто ны разлучит от любве Божия (Рим.
            8, 35) (пр. авва Исаия, Д I - 345).
            "Если ум укрепится и решится последовать любви, то погашаются все
            страсти плоти и духа... Силою любви ум противостоит порочным
            влечениям" (он же, От. 238).
            "Если истинно возлюбим Бога, то сею самою любовию отженем страсти.
            Любить же Его есть предпочитать Его миру... с всегдашним посвящением
            себя Ему..." (св. Максим Исповедник, Д III, 204).
            "Брат сказал авве Агафону: мне дана заповедь, но исполнение заповеди
            сопряжено со скорбию: и хочется исполнить заповедь, и опасаюсь
            скорби. Старец отвечал: если бы ты имел любовь, то исполнил бы
            заповедь и победил бы скорбь" (От. 48).
            "Явный знак любви Божией есть сердечная радость о Боге: ибо что
            любим, о том и радуемся. Как мед услаждает гортань нашу, когда
            вкушаем его, так увеселяет сердце наше любовь Божия, когда вкушаем и
            видим, яко благ Господь (Пс. XXXIII, 9). Истинный любитель Божий мир
            и все, что в мире есть, презирает, и к единому прелюбезному своему
            Богу стремится" "О, любовь, любезная и сладкая любовь!" (свт. Тихон
            Задонский, Т, 100, 104).
            "Благодать... с самого того момента, как приемлем крещение,
            сокровенно начинает пребывать в самой глубине ума (духа), утаевая
            присутствие свое от самаго чувства его. Когда же начнет кто любить
            Бога от всего произволения (сердца) своего; тогда она неизреченным
            некиим словом беседует к душе через чувство ума, часть некую благ
            своих сообщая ей. Вследствие сего, кто восхощет навсегда крепко
            удержать в себе сие обретение, тот приходит к желанию отрещись с
            великою радостию от всех настоящих благ, чтоб совсем приобресть то
            поле, на коем нашел он сокрытым сокровище жизни" (Мф. XIII, 44)
            (блаж. Диадох, Д III - 51).
            "...Упоенный любовию Божиею, в сем мире, т. е., в доме рыдания
            забывает все свои труды и печали, и по причине своего упоения
            делается бесчувственным ко всем греховным страстям..." (преп. Исаак
            Сирин, Д II, 688).
            "Любовь к Богу естественно горяча и делает душу исступленною. Почему
            сердце, ощутившее ее, не может вместить ее и стерпеть, но по мере
            качества (своего) и нашедшей на него любви, видится в нем изменение
            необычное... Сим духовным упоением упоевались некогда Апостолы и
            мученики" (он же, Д 5-441).
            "Любовь по качеству своему есть уподобление Богу, сколько оно
            доступно для смертных; по действу - опьянение души; по свойству -
            источник веры, бездна долготерпения, море смирения" (св. Иоанн
            Лествичник, Д. 5-440).
            Вот обычные определения св. Отцов любви к Богу и состояния человека,
            ее стяжавшего. Тут не холодный расчет догматического понимания,
            который лежит у нас в папке с другими бумагами, а именно любовь к
            живому лицу человеческой истории - Богу и человеку, к Тому, чье
            мертвое тело пеленали Иосиф с Никодимом и Которому воскликнула Мария
            Магдалина: Раввуни!(Ин. XX, 16).
            Святые Отцы средних и новых веков по преемству приняли от
            первохристианства его первую любовь, "которою упоевались Апостолы и
            мученики", и поэтому истинное монашество Востока можно назвать
            непрекращающимся первохристианством. Весь свой подвиг Отцы
            воспринимали первохристиански, т. е. не как расчетливое выполнение
            "должных" или "сверхдолжных" дел католичества, а как неутолимую
            жажду любви-сораспятия со Христом: "Глубоко уязвившийся любовию к
            Богу, - говорит преп. Никита Стифат, - не имеет достаточных к
            удовлетворению сего расположения сил тела: ибо в трудах и потах
            подвижничества нет насыщения сему его расположению. Находясь в
            состоянии, подобном тому, в каком находится томимый крайнею жаждою,
            ничем не может он до насыщения удовлетворить внутренней жгущей его
            жажды... Полагаю, что таким же сверхъестественным жаром любви
            пленены быв, и мученики Христовы не чувствовали мук и насыщения не
            имели, предаваясь им; но сами себя побеждали распаленным к Богу
            рвением, и всегда находили, что страдания их далеко отстают от меры
            их пламенного желания страдать за Господа" (Д 104-105).
            Удивительно, с какой непосредственной ясностью жили Святые и
            Евангельские часы и минуты истории.
            "Сказывал авва Исаак: "Однажды я сидел у аввы Пимена (Великого) и
            увидел, что он пришел в исступление. Я поклонился ему до земли,
            прося сказать мне, где он был? Принужденный объявить тайну свою, он
            сказал: "Мой ум был при кресте Спасителя в те минуты, когда при
            кресте стояла Богоматерь Мария и плакала. Мне бы хотелось так
            плакать всегда" (От. 404).
            Отцы сказали нам слово, взятое из самого сердца первохристианской
            церкви: "любовь есть источник веры!" Этим словом они одновременно
            вскрывают всю причину нашего маловерия: мы потому не верим, что не
            любим, или - что то же самое - любим только себя. "Причина неверия -
            любление земной славы, как свидетельствует Сам Господь во Святом
            Евангелии: Како вы можете веровати, славу друг от друга приемлюще
            (Ин. 5, 44) (преп. Амвросий Оптинский, А - 37).
            "Бог, имея попечение о нашем благополучии, дал нам заповедь:
            возлюбили искреннего твоего, яко себе самого (Мк. XII, 31). Было то
            некогда, когда у христиан было и сердце, и душа едина" (Деян. 4,
            32); ныне тому противное видим. Ныне у христиан сердце противу
            сердца, и душа противу души, ныне... очень редко у кого бы на сердце
            любовь была. Уже бо "за умножение беззаконий иссякла любовь" (Мф.
            24, 12). Христиане, горе нам без любви! Где нет любви, тамо нет
            веры; вера бо без любви не бывает" (св. Тихон Задонский, Т - 100).
            С какой тоской о холодеющих людях говорили святые. "Умоляю убо тебя
            любовью.., - пишет св. Исаак Сирин, - не устудить в душе своей
            горячности любви ко Христу, ради тебя вкусившему желчь на древе
            крестном... Понуждай себя подражать смирению Христову, чтобы
            возгорелся скорее огонь, им в тебя вложенный" (Д II - 729).
            "...Да обретешь ты Бога, Коего вожделеваешь" (блаж. Зосима, Д III -
            111). Только тогда человек и обретает Бога, когда его словесная или
            внешняя вера становится верой горячего сердца и ума. "Есть в нас по
            естеству вожделение (к Богу), - и без сего вожделения к Богу нет и
            любви: ради сего Даниил назван мужем желаний (Дан. 9, 23) (преп.
            авва Исаия, Д I - 284).
            "Кто Божественным желанием победил душевное расположение к телу, тот
            сделался неограниченным, хотя он и находится в теле. Ибо Бог,
            привлекающий вожделение желающего, без сравнения превыше есть всего,
            и не попускает желающему привязать вожделение свое к чему-либо из
            того, что после Бога. Итак, да возжелаем Бога всею крепостью
            вожделения нашего..." (св. Марк-подвижник, Д I - 518).
            Вся сила любви в стремительности ее произволения. "Горячее
            произволение, - говорит бл. Зосима, - в один час может принести Богу
            более благоугодного Ему, нежели труды долгаго времени без него" (Д
            III. - 106).
            В Патерике рассказывается: "Некоторые спросили авву Сисоя
            (Великого): если брат подвергнется падению, должно ли ему каяться в
            течение года? Он отвечал: жестоко слово это. Они сказали: и так - в
            течение шести месяцев? Он отвечал: - много. Они предложили сорок
            дней, а он и этот срок назвал излишним. Они сказали: сколько же ты
            назначишь? и еще скажи: если падет брат и случится вечеря любви,
            должно ли ему придти на эту вечерю? Старец отвечал им: нет, он
            должен приносить покаяние в течение нескольких дней. Верую Богу
            моему: если брат будет приносить покаяние от всего сердца своего, то
            в три дня примет его Бог" (От. 432).
            "...Некая сила, - говорит св. Исаак Сирин, - окружает тех, которые с
            пламенною ревностию стремятся к Богу, надеются на Него и веруют Ему.
            Бог отражает на них, по сей причине, лютость диавольской злобы, и
            она не приближается к ним" (Д II - 721). "Распаляемые горячностью
            (они) бывают восхищаемы размышлением об уповаемом и уготовляют мысль
            свою к будущему веку" (он же, Д II - 718).
            "Когда душа упоена радостию надежды своей, - говорит тот же авва, -
            и веселием Божиим, тогда тело не чувствует скорбей, хотя и немощно.
            Тогда оно бывает в силах подъять сугубую тяготу, не являя оскудения
            в силах.Так бывает, когда душа входит в оную духовную радость"
            (Исаак Сирин, Д II, 751).
            Любовь к Богу как первоисточная сила своими подземными родниками
            питает веру, и человек доходит до конца пути.
            "Сказываю тебе, - говорит Макарий Великий, - что видел я людей,
            имевших все дарования и соделавшихся причастниками Духа, и не
            достигнув совершенной любви, они падали... кто достиг любви, связан
            и упоен ею, тот погружен и отведен пленником в иной мир..." (Д. 1
            234-235).
            Эта сила любви к Богу горела у святых не один час, а долгие годы
            жизни.
            "Память Иисусова растворится с дыханием твоим", - говорит св. Иоанн
            Лествичник (Д 5-365), и в этих словах прежде всего указание не на
            непрестанность молитвы, а на непрестанность любви, из которой, как
            из источника, вытекает непрестанность молитвы. Эта любовь жила в
            святых не из расчета наград или воздаяния в будущей жизни, а сама по
            себе, в своем настоящем, которое было у них началом вечности в Боге.
            "Возлюби Е