Настоящее издание впервые вводит в научный оборот четыре тематических дела фонда Политбюро (ф. 3) АПРФ, посвященных выработке и осуществлению в январе 1922 — апреле 1925 гг. генеральной линии партии и правительства по отношению к религии и церковным организациям, в первую очередь — к Русской Православной Церкви (РПЦ). Эти документы составляют первую книгу нашего издания. Вторая книга представляет собой приложение, в котором публикуются документы других дел центральных фондов и архивов, помогающие лучше понять материалы этих четырех тематических дел, представить функционирование механизма власти.
Тематические дела фонда Политбюро (ПБ) примыкают к протоколам заседаний ПБ и содержат инициативные и подготовительные материалы к рассмотрению вопросов на таких заседаниях, выписки из постановлений ПБ по этим вопросам, а иногда и дальнейшую служебную переписку по реализации постановлений. В отличие от протоколов ПБ, тематические дела подбираются не по всей повестке дня заседания, а по одной из рассматриваемых на заседаниях проблем и дают хронологическую последовательность обсуждения ее на ряде заседаний ПБ. Подробнее о тематических делах этого фонда, о делах с оригинальными (черновыми) протоколами ПБ и соотношении документов тех и других см.: Покровский Н. Н. Источниковедение советского периода. Документы Политбюро первой половины 1920-х гг.//Археографический ежегодник за 1994г. М., 1996. С. 18-46.
Издаются дела фонда 3, описи 60, посвященные следующим вопросам: д. 23 — кампании 1922 г. по изъятию церковных ценностей; д. 24 — судебным процессам над духовенством и верующими в связи с этой кампанией; д. 25 — следствию над патриархом Тихоном и подготовке несостоявшегося суда над ним; д. 12 — антирелигиозной работе в целом, особенно — в связи с деятельностью созданной в октябре 1922 г. Антирелигиозной комиссии при ЦК РКП(б). Этим исчерпывается комплекс тематических дел фонда, посвященных организации в 1922-1925 гг. высшим руководством партии и государства беспощадной борьбы с верой и церковью в огромной крестьянской стране с тысячелетними православными традициями. Несколько документов по настоящей теме, оказавшихся по разным причинам в другх делах того же фонда, публикуются в приложении.
Хронологические рамки публикации охватывают четко очерченный период истории Русской Православной Церкви от начала подготовки и проведения плана раскола и уничтожения Церкви в ходе кампании по изъятию церковных ценностей до кончины первого после восстановления патриаршества предстоятеля РПЦ.
В этих хронологических рамках публикуются все без исключения документы четырех названных дел (за пределами публикации оказываются, таким образом, несколько более ранних документов из д. 12 и более поздних — из д. 23). Сопроводительные письма к документам приводятся в помещенных в конце каждого дела примечаниях в сокращенном виде, но с полным сохранением всех реалий, описанием помет, резолюций, печатей, бланков и т. д. Все прочие документы издаются без каких-либо пропусков и сокращений. Во второй книге публикуются документы, выборочно извлеченные из ряда дел нескольких фондов следующих центральных архивов: АПРФ, ГАРФ, РЦХИДНИ, ЦА ФСБ. Правила издания этих документов те же, что и в первой книге.
Охватываемые изданием годы были временем языковой реформы, а также начала складывания советского бюрократического новояза. Для этих лет характерна изрядная языковая пестрота. К тому же степень грамотности функционеров и делопроизводителей различных ведомств была крайне неодинаковой, и сохранение без изменений языковых характеристик создаваемых ими документов представляется важным для исследователя. Издатели отказались поэтому от ставшего уже традиционным приема неоговоренных исправлений орфографии и синтаксиса документов XX в. Все языковые погрешности и ошибки документов передаются нами дословно, без исправлений, оговорки под строкой даются лишь в исключительных случаях. Без оговорок исправляются в машинописном тексте только явные, совершенно бесспорные опечатки машинисток — изменение порядка соседних букв, отсутствие в конце строки знака, которому «не хватило места». При других неоговоренных исправлениях от читателя оказалось бы скрытым, например, столь важное для характеристики иц, учреждений эпохи сочетание революционного пафоса и безграмотности в ряде юридических документов. В квадратных скобках приводится текст, дописанный публикаторами, — пропущенные в документе слова, буквы, знаки препинания, раскрываются сокращения, не указанные в списке сокращений. Многоточия в квадратных скобках означают пропуски в тексте: в издаваемых документах — в результате механической утраты, а в предисловии, примечаниях и комментариях — при неполном цитировании текста источников составителями. Предположительные чтения утраченных или неразборчивых мест приводятся в угловых скобках. В тексте передаются только авторские подчеркивания. Знак сноски «звездочка» отсылает к примечаниям в конце каждого из четырех дел, цифра, набранная полужирным шрифтом,— к комментариям в конце книги. Биографические справки и именной указатель помещены в конце второй книги.
Сформулированное издателями научное заглавие документа может полностью совпадать с самоназванием, тогда оно заключается в кавычки и не повторяется в начале текста документа; в остальных случаях самоназвание приводится полностью после научного заглавия. Должности членов ПБ в научных заглавиях не указываются. Справа под научным названием приводится дата документа; если ее нет в тексте, она заключается в квадратные скобки, а основания датировки излагаются в легенде. Грифы секретности помещаются под датой.
Определения «подлинник — копия» в легенде имеют некоторые особенности и иногда не совпадают с формулировкой самого документа (приводимой в тексте публикации). Так, все соответственно оформленные экземпляры одного письма (телеграммы) в несколько адресов считаются подлинными, даже если отправитель употребил формулу «копия — таким-то». Отмечены случаи, когда формула «п. п.» (подлинный подписал) перед подписью употреблялась не только в копии, но и перед подписью — автографом автора в подлиннике. В связи с неразработанностью проблемы «подлинник — копия» в документалистике XX в. в спорных и неясных случаях вместо этих терминов в легенде употребляется слово «экземпляр». При отсутствии почерковедческих справочников и соответствующих исследований публикаторы предпочли сейчас подходить с осторожностью к определению автографичности — выявлены единичные случаи, когда подписи членов Политбюро под подлинными документами исполнялись их техническими секретарями, делопроизводителями, подчас — с умелым подражанием автографу; оказалось также, что иногда одни члены Политбюро исполняли подписи за других.
Делопроизводственные пометы воспроизводятся (или описываются) во всех случаях, включая даты таких помет и записей, но исключая входящие номера и отсылки к первоначальным (позднее переформированным) делам фонда ПБ. Отмечаются краткие рукописные пометы или штампы, фиксирующие принадлежность документов дел фондов ПБ к делопроизводству того или иного заседания ПБ, с указанием даты, номеров протокола и пункта повестки дня. Исследователь должен, однако помнить, что подобные пометы иногда содержат неправильные отсылки или искусственное привязывание документа к заседанию. Есть протоколы и несуществующих заседаний — когда в самом конце деятельности ЦК РКП(б) определенного созыва срочно оформлялись в протоколы заседаний постановления, проведенные опросом (например, протокол № 117 за 1922 г.); списка присутствовавших в таких протоколах, понятно, нет, хотя дата заседания (весьма условная) указана. Постановления ПБ, принятые с формулировкой «без занесения в протокол», действительно в протоколах отсутствуют, но зачастую находятся в тематических делах.
Публикаторами документов настоящего тома являются Н.Н. Покровский и С.Г. Петров, несущие всю научную ответственность за это издание.
Выработка концепции издания осуществлялась ими при участии В.Ю. Афиани, В.П. Козлова, Н.А. Кривовой, Н.Г. Охотина, Т.Ф. Павловой, Р.Г. Пихои. Правила издания разработаны Н.Н. Покровским, В.Ю. Афиани и С.Г. Петровым.
Выявление документов в архивах производилось публикаторами совместно с работниками архивов: С.А. Мельчиным (АПРФ), Л. А. Роговой, Л.П. Кошелевой (РЦХИДНИ), В.П. Козловым (ГАРФ), а также с сотрудником ИИ СО РАН С.А. Красильниковым (ГАРФ) и сотрудником НИЦ «Мемориал» Н.Г. Охотиным (ГАРФ, ЦА ФСБ). Эту работу в Москве координировала Н.А. Кривова.
Текст документов подготовлен к печати Н.Н. Покровским и С.Г. Петровым; комментарии и биографические справки — ими же с использованием материалов Н.А. Кривовой (часть сведений об опубликованных нормативных актах), В.В. Марковчна (данные о чекистах), Л.А. Роговой и Л.П. Кошелевой (выборочные данные о некоторых партработниках).
Важную помощь при подготовке издания оказали директора архивов А.В. Коротков (АПРФ), С.В. Мироненко (ГАРФ), К.М. Андерсон (РЦХИДНИ), В. П. Гусаченко (ЦА ФСБ) и сотрудники этих архивов. Весьма ценной оказалась помощь Росархива и научно-информационного и просветительского центра «Мемориал». Следует отметить также помощь ректора Православного Свято-Тихоновского Богословского Института протоиерея В.Н. Воробьева и сотрудников института Н. Е. Емельянова и Л.С. Аристовой. Финансовое участие в подготовке оригинал-макета принял «STICHTING НЕТ PAROOL». Всем этим лицам и организациям публикаторы выражают свою глубокую признательность.

ПРЕДИСЛОВИЕ
В 1922 г. партийная линия по отношению к религии и церкви была выработана на базе кампании по изъятию церковных ценностей. Эта экспроприация проводилась под лозунгом сбора средств в помощь жертвам страшного голода, обрушившегося на страну во второй половине 1921 г. Даже по официальным данным советской историографии, голодом было охвачено более 22 млн. чел., к маю 1922 г. в неурожайных районах Поволжья, Урала, Казахстана, Украины от голода умерло более 1 млн. чел. Наряду с такой традиционной причиной голода, как засуха, сказалась разруха, связанная с опустошительной гражданской войной, с гибельными экономическими экспериментами «военного коммунизма», с кровавым подавлением крестьянских волнений и восстаний против этих экспериментов в самых хлебных районах страны.
Уже первые известия о начавшемся бедствии, с которым явно не могли справиться государственные органы страны, вызвали значительное общественное движение помощи голодающим. В него включились многие светские и церковные организации в стране и за рубежом во главе с виднейшими деятелями разных государств. Самую значительную помощь голодающим Поволжья сумела организовать Американская администрация помощи (АРА), правительственное соглашение с которой было подписано 20 августа 1921 г. Немалых успехов в деле организации этой помощи смог добиться знаменитый полярный исследователь Фритьоф Нансен, что позднее сделало особенно весомым направленный им Л. Д. Троцкому протест против религиозных преследований в России (№ 25-25). В самой стране во Всероссийский общественный комитет помощи голодающим сначала было разрешено войти и деятелям, оппозиционным большевизму.
Одной из первых откликнулась на беду Русская Православная Церковь. Патриарх Тихон еще 22 августа 1921 г. издал воззвание «О помощи голодающим», где призывал всех верующих и духовенство полусотни тысяч православных приходов страны, как и зарубежных деятелей, к добровольным благотворительным пожертвованиям в помощь голодающим .
В июле — августе 1921 г. и позднее патриарх неоднократно обращался с церковных амвонов с такими же призывами. Он предлагал руководителям ВЦИК и Помгола признать создаваемый им Церковный комитет помощи голодающим и разрешить ему вести соответствующую благотворительную работу. Хотя номинальный глава законодательной власти государства М. И. Калинин соглашался принять это предложение, реальные руководители страны из центральных партийных органов не склонны были делать эту «уступку». Решение срочной проблемы затягивалось на месяцы, желание помочь беде квалифицировалось подчас как уловка классового врага. Вместо Всероссийского комитета помощи голодающим с широким представительством общественности в конце концов была создана при ВЦИК Центральная комиссия помощи голодающим (Помгол) — как один из органов партийно-советского аппарата, а многие деятели Всероссийского комитета были репрессированы. Руководимый М. И. Калининым Помгол отныне жестко контролировался ВЧК-ГПУ и Политбюро. Власти все с большей подозрительностью относились и к международным организациям помощи, изрядно затрудняя, а то и пресекая их деятельность как «антисоветскую».
Под воздействием все усиливающихся бедствий голода вновь и вновь оживлялась борьба мнений внутри партийного руководства о допустимости использования в этих экстремальных условиях помощи общественных религиозных организаций. Лишь 8 декабря 1921 г. ВЦИК разрешает, наконец, религиозным организациям собирать средства в помощь голодающим под руководством Помгола. Церковь готова немедленно начать эту наинужнейшую работу, но оказалось, что следует ожидать появления инструкций и положений о порядке осуществления этого разрешения. Соответствующее положение готовится нарочито неспешно, оно будет утверждено лишь 1 февраля 1922 г. (№ П-4). Причинами этой неспешности является все та же боязнь дать хоть какое-то легальное поле действия небольшевистским общественным силам, а также продолжающиеся споры вождей о наилучших методах искоренения религиозности и церковности в огромной крестьянской стране. Речь шла о выборе между однопланово-репрессивным подавлением чекистско-военными методами и допущением определенных компромиссов с теми из лояльных власти церковных иерархов, коих можно будет использовать с целью организации раскола церкви и ее конечного уничтожения.
В самом начале декабря 1921 г. Дзержинский, опираясь на разработки видных чекистов Лациса и Самсонова, дает отпор адресованным Ленину и ВЧК предложениям Луначарского использовать некоторых иерархов, чтобы «в безопасной для нас форме примирить с нами крестьянсво идеологически». Луначарский, осуждая образ действия известного искоренителя религии, сотрудника ВЧК и Наркомюста А. И. Шпицберга (который «по обыкновению идет слишком на пролом»), предлагал тонкие способы с привлечением архиепископа Владимира Путяты и содержавшегося в Бутырках митрополита Сергия Страгородского. Лацис, заклеймив это предложение наркома просвещения как «очередные увлечения “Богоискателей”» (знал чекист, как использовать старые партийные распри), счел необходимым специально подчеркнуть: «СЕРГИЙ уж совсем для этой цели не гож» — т. е. для раскола церкви . Держинский, поддержав своих сотрудников с традиционной для него непримиримостью, решительно подвел принципиальную теоретическую базу под этот спор, потребовав, чтобы с церковь работало только ВЧК своими методами:
«Мое мнение: церковь разваливается, поэтому нам надо помочь, но никоим образом не возраждать ее в обновленной форме. Поэтому церковную политику развала должен вести В. Ч. К., а не кто-либо другой. Оффициальные или полуоффициальные сношения с попами — недопустимы. Наша ставка на коммунизм, а не религию. Лавировать может только В. Ч. К. для единственной цели — разложения попов. Связь какая бы то ни было с попами других органов — бросит на партию тень — это опаснейшая вещь. Хватит нам одних спецов»
В коротком этом тексте примечательно многое. Здесь и категорическая невозможность поступиться важнейшим партийным принципом о непримиримости, враждебности коммунизма и любой формы религии (сегодняшних шествий своих наследников-партийцев с иконами и свечами железный Феликс в самом страшном сне представить не мог). Здесь и четкая формулировка цели любых контактов «с попами» — развал и разложение церкви. Так в канун полных драматическими поворотами событий 1922-1924 гг. первый чекист страны четко формулирует генеральную цель политики партии в отношении церкви, остающуюся неизменной при всех спорах и колебаниях, связанных с выработкой конкретных методов. Очень показательно, наконец, что Дзержинский без тени сомнения распространяет партийную позицию и на советские органы власти как вещь само собой разумеющуюся, отвергая возможное прикрытие советскими структурами действительной партийной линии. Эта позиция Дзержинского вскоре будет поправлена Троцким.
Но пока идут эти примечательные споры, церковь, получив разрешение на участие в помощи голодающим под руководством советского органа (Помгола), усиливает необходимую легальную практическую работу. 14 февраля 1922 г. публикуется новое воззвание патриарха Тихона. Оно составлено 6 февраля, как только патриарх получил утвержденное Помголом «Положение о возможном участии духовенства и церковных общин в деле оказания помощи голодающим». Но еще несколько дорогих дней было потеряно, пока ЦК Помгола рассматривал непростую проблему — может ли советская васть ради помощи голодающим допустить легальное появление в печати документа, написанного главой церкви. ВЦИК, куда патриарх обратился за соответствующим разрешением, не осмелился самостоятельно принять таковое. Текст заявления патриарха Тихона с сопроводительными документами был отправлен (в подлиннике) из ВЦИК в Политбюро. Последнее на своем заседании 9 февраля рассмотрело этот текст, одобрило его и разрешило публикацию (№ П-8). Лишь после этого 11 февраля соответствующее решение было проведено и через ЦК Помгола. После этой двойной проверки воззвание публикуется в 10-й типографии МСНХ в виде листовки. На сохранившемся экземпляре этой листовки типографски воспроизведены как решение ЦК Помгола, так и делопроизводственная помета о том, что вопрос этот был решен на самом высоком уровне, в Политбюро. (Подобные обстоятельства партия предпочитала скрывать. Напомним также, что вскоре, в марте — мае 1922 г., в судебно-следственных материалах по делам духовенства и верующих текст этого воззвания станет рассматриваться как инкриминирующий материал из-за расхождения позиции патриарха и авторов декрета от 23 февраля 1922 г.)
Патриарх писал в своем воззвании от 6 февраля:
«Мы вторично обращаемся ко всем, кому близки и дороги заветы Христа, с горячею мольбою об облегчении ужасного состояния голодающих. Вы, православные христиане, откликнулись своими пожертвованиями на голодающих на первый наш призыв. Бедствие голода разрослось до крайней степени. Протяните же руки свои на помощь голодающим братьям и сестрам и не жалейте для них ничего, деля с ними и кусок хлеба и одежду по заветам Христа» (№ П—5).
Глава церкви не только призывал прихожан к благотворительным пожертвованиям, но и разрешал духовенству и приходским советам передачу в пользу голодающих церковной утвари и имущества, «не имеющих богослужебного употребления (подвески, в виде колец, цепей, браслет, ожерелье и другие предметы, жертвуемые для украшения святых икон, золотой и серебряный лом)». Хотя по советскому закону все это с января 1918 г. церкви уже и не принадлежало, на деле слово патриарха имело тут решающее значение.
Казалось, долгожданная основа совместной борьбы властей и церкви со страшным бедствием наконец создана. Однако пройдет совсем немноо дней — и власти поспешат разрушить эту основу. Этот новый (относительно только новый, конечно) поворот в партийной политике будет оформлен документом за подписью того человеа, который в тогдашнем руководстве менее всего его желал. Но председатель ВЦИК, кандидат в члены Политбюро ЦК РКП(б) М. И. Калинин послушно подчинился партийной дисциплине, крайне затруднив тем самым положение тех, кто сегодня хотел бы преувеличить реальное значение индивидуальных мнений в монолите партийного единства.
Речь идет, понятно, о чреватом столькими расстрельными приговорами декрете ВЦИК от 23 февраля 1922 г. — главном партийном инструменте широкой кампании тех лет по разгрому религии вообще, Русской Православной Церкви в особенности . (Мы указали традиционную датировку этого документа по дате, указанной при его публикации в «Известиях»; иногда в делах того времени встречается и его наименование по дате принятия ВЦИК — 16 февраля.)
Этим декретом центр тяжести решительно переносился с церковного участия на насильственное изъятие властью церковных ценностей. На деле главным неизбежно становилось не спасение жизней голодающих, а ускоренная ликвидация церкви как таковой.
Декрет ВЦИК от 16(23) февраля 1922 г. был отнюдь не первым в ряду советских мер по экспроприации, наоборот — он базировался на уже накопленном новой властью солидном опыте. С самого начала своей деятельности большевистское правительство проявляло немалую энергию в деле изъятия собственности и сокровищ «старого мира», хотя это рвение вовсе не означало сколько-нибудь разумного использования ахваченного в интересах достижения провозглашенных целей. Оптимизацией этого дела не раз занималось Политбюро , входя подчас в мельчайшие детали, иной раз вполне криминльного свойства.
Очень характерна в этом отношении одна из записок в Политбюро наркома внешней торговли Л. Б. Красина. Почтенный Леонид Борисович, выполняя волю партии и правительства, должен был тогда организовывать весьма деликатного свойства операции по нелегальной реализации за рубежом экспроприированных драгоценностей. Он лучше многих членов Политбюро видел, пребывая в Западной Европе, многочисленные нелепости в диктуемых Политбюро принципах постановки этого дела, критиковал явно завышенные представления Троцкого о размерах возможной прибыли от тайной продажи экспроприированного. Если внутри страны большевики, захватив власть, смогли, наконец, беспрепятственно насытить свою давнюю страсть к «эксам», то за пределами России приходилось считаться с законодательной ответственностью за сбыт похищенного, за подпольный ввоз драгоценностей, с судебными исками бывших владельцев. К тому же, как видно из сдержанной критики Красина (получавшего время от времени выволочки от Политбюро) , реализация товара часто поручалась отбывающим за рубеж посланцам Коминтерна. Между строк читается — выручк тратилась на «мировую революцию». Красин же предлагал сосредоточить все дело продажи в Наркомате внешней торговли, т. е. в советском правительстве.
В записке с грифом «Совершенно секретно (подлежит уничтожению)», озаглавленной «Организация продажи драгоценностей заграницей», Красин писал:
«Сейчас это дело стоит ниже всякой критики. Обыкновенно этот товар попадает в руки товарищей из Коминтерна, что абсолютная бессмыслица, так как людям являющимся в данную страну по большей части нелегально и для работы с такого рода торговлей ничего общего не имеющей, поручается продажа товара, на котором при современных условиях свободно могут проваливаться даже легальные профессиональные торговцы.
В лучшем случае продажа ведется по диллетантски через случайных знакомых и по ценам значительно ниже тех, которые могли бы быть выручены при более деловой постановке сбыта.
Для продажи более крупных партий, подбираемых сейчас Гохраном эти архаические методы уже совершенно недопустимы и опасны» .
Красин предлагал, чтобы вывозом и продажей драгоценностей занимался только Внешторг, удовлетворявший бы из выручки за проданное «валютные требования Коминтерна». Призывая покончить с опасной и малодоходной «продажей из под полы», Красин не предлагал и не мог предложить полностью легальной схемы действий. Это относилось как к перевозу, так и к реализации ценностей:
«Драгоценности (по его проекту.— Я.Л.) перевозятся заграницу Внешторгом через надежных курьеров Коминдела или ответственных работников не подвергающихся пограничным осмотрам и хранятся при соответствующих миссиях».
«Продажа ведется отдельными сравнительно некрупными партиями через своих ювелиров и продавцов находящихся заграницей под нашим контролем и за ответственностью Внешторга.
Эти продавцы и ювелиры не состоят в какой либо оффициальной связи с нашими миссиями, а работают как частные скупщики. Связь устанавливается негласная [...] Имена лиц сообщаются Председателю Особого Отдела В. Ч. К. и дальнейшему сообщению кому либо не подлежат» .
14 февраля 1921 г., когда Политбюро рассматривало предложения Красина «о способах реализации бриллиантов», непростой этот вопрос было постановлено «передать на разрешение Оргбюро». 16 февраля 1921 г. Политбюро вернулось к данному делу и приняло предложение Красина о сосредоточении всей продажи драгоценностей за границей исключительно во Внешторге, поручив Красину конкретную «постановку дела» . Политбюро и в дальнейшем будет неоднократно возвращаться к трудноразрешимой задаче создания полулегальной сети для нелегальной торговли драгоценностями; по предложениям Ленина и Троцкого Политбюро будет всячески торопить Красина с реализацией ценностей, дважды «ставить ему на вид», настоятельно требовать от него «большей энергии в проведении этого неотложного дела». Троцкий и Красин будут разрабатывать (уже в мае 1922 г.) планы создания «французско-бельгийско-армянского синдиката» для этой торговли . Однако, как известно, обеспечение высоких цен при распродаже старой России окажется непосильным для большевиков и много позднее, в годы первой пятилетки.
История организации этой распродажи крайне запутана и еще ждет своего исследователя, хотя первые шаги здесь уже сделаны . Теперь необходимо будет детально сопоставить материалы фонда Политбюро АПРФ, свидетельствующие о неустанной заботе боевого штаба партии скорейшем сбыте экспроприированного, с секретными документами многих других фондов и архивов. Правда, в столь деликатном деле далеко не все документировалось для вечного хранения.
В 1922 г. Политбюро одну за другой создавало различные комиссии и тройки по сбору и реализации ценностей. Компетенция таких комиссий зачастую перекрещивалась, они дублировали друг друга, меняли состав, а иногда и названия. Мы не ставим сейчас задачу в сколько-нибудь полной мере отразить историю их деятельности, тем более что последняя имела лишь частичное отношение к кампании 1922 г. по изъятию ценностей у церкви. От Политбюро работу всех этих комиссий как правило курировал Троцкий, независимо от того, входил ли он формально в их состав.
В деле 12 фонда Политбюро АПРФ отражено руководство высшего партийного органа работой двух таких комиссий. В те дни, когда неспешно решался вопрос о возможности допуска духовенства к сбору средств для голодающих, Политбюро приняло постановление от 12 января 1922 г. (протокол № 89, п. 28) о создании в Москве и Петрограде особых фондов предметов роскоши для продажи за рубежом. Для руководства этим делом создавалась особая комиссия из членов Политбюро Зиновьева, Каменева, Троцкого (с правом замены соответственно Беном, Арутюнянцом, Лежавой).
Хотя в этом постановлении говорилось кратко о «выделении» фонда (т. е., следовало понимать, из уже собранного), когда Политбюро опять вернулось к этому вопросу на заседаниях 20 и 26 января, оказалось, что речь идет о новом «сборе предметов роскоши», причем находящихся «вне соответственных государственных хранилищ (музеи, дворцы, монастыри и проч.)». К причинам причисления монастырей к «учреждениям Гохран» вернемся несколько ниже, а сейчас подчеркнем, что эти предложения Троцкого (принятые с небольшими поправками 26 января) предусматривали, что в создаваемые фонды для экспорта не войдут золото, серебро и бриллианты (после изъятия их следовало сдавать в Гохран), а также обнаруженные предметы музейного хранения, кои должны были передаваться в государственные музеи. Но одновременно давалось «поручение» Президиуму ВЦИК (!) особо «обсудить вопрос о возможности продажи предметов роскоши, богатой одежды и проч., имеющихся в музеях и других государственных хранилищах, специально для помощи голодающим» . Напомним, что в число «других» попадали и монастыри.
В первоначальном проекте постановления Политбюро, составленном от имени только что созданной комиссии Л. Д. Троцким, предлагалось особо определить позднее, на что именно пойдут (кроме помощи голодающим) «вырученные суммы от продажи предметов роскоши» из создаваемых в Москве и Петрограде фондов. Но из окончательного текста постановления этот пункт о целях очередного изъятия было реено вообще исключить и цели эти никак не определять .
Однако наряду с этим в документах упоминается «комиссия по изъятию ценностей» (или «по учету, изъятию и сосредоточению ценностей» — уникальный вклад в русскую стилистику); комиссия эта во главе с Троцким осуществляла руководство экспроприацией ценностей у самых разных социальных групп населения, отнюдь не ограничиваясь столицами и не обделяя своим вниманием драгоценные металлы и камни. Эта комиссия Троцкого интенсивно работала еще до начала кампании по изъятию церковных ценностей, видимо — со средины ноября, но в дальнейшем деятельность обеих комиссий тесно переплетается. Среди главных задач второй комиссии было стягивание в Гохран реквизированных ценностей независимо от места их временного (после реквизиции) хранения. Троцкий получал новый титул «Особоуполномоченного СНК по учету и сосредоточению ценностей». В этом своем качестве он телеграммой от 12 января 1922 г. за № 389/д распорядился о создании в губерниях особых троек, руководящих всем делом «сосредоточения» ценностей. Согласно утвержденной 23 января 1922 г. инструкции, эти местные органы должны были обследовать все хранилища — склады ЧК, музеи, губфиотделы, закрытые ранее монастыри и церкви. Главным помощником Троцкого в этой комиссии (как и позднее в изъятии церковных ценностей) был его выдвиженец по Реввоенсовету Георгий Дмитриевич Базилевич, боевой командир, руководивший одно время снабжением Красной Армии. В документах первой половины 1922 г. он подписывался «Замособоуполномоченного СНК по учету и сосредоточению ценностей».
30 января 1922 г. Троцкий, посылая Ленину доклад Базилевича о ходе всего «сосредоточения» ценностей, подчеркивал, что эта деятельность «не затрагивает действующих церквей и вообще всех действующих религиозных учреждений и заведений. Изъятие ценностей из этих учреждений является особой задачей, которая ныне подготовляется политически с разных сторон» (на решение этой «особой задачи» и был направлен декрет ВЦИК об изъятии церковных ценностей от 16(23) февраля 1922 г.) .
На заседании 26 мая 1922 г. Политбюро приняло к сведению заявление Троцкого о завершении работы комиссии «по сосредоточению и учету ценностей», которой он руководил «по поручению Политбюро и Совнаркома»; ликвидацию комиссии было решено «провести в советском порядке» . Троцкий подчеркивал, что преемственность в этой работе будет соблюдена и впредь благодаря тому, что его «главный сотрудник и заместитель по сосредоточению ценностей» Базилевич по просьбе Наркомфина переходит в ведение этого учреждения .
Одновременно действует и особая комиссия по реализации изъятых ценностей. В деле № 12 имеется «протокол № 9 заседания комиссии по реализации ценностей» от 22 марта 1922 г. На этом заседании присутствовали Троцкий, Красин, Фрумкин, Литвинов, Шейман, Туманов — люди, связанные с внешней политикой страны, и обсуждали они проблемы создания «синдиката по реализации ценностей» за рубежом .
Пленум ЦК РКП(б), обсудив доклад Троцкого «о кампании по извлечению ценностей», был обеспокоен тем, как обеспечить «максимальное ускорение реализации ценностей». Метод был избран традиционный: накачка Красину и создание новой «комиссии по реализации ценностей» в составе Троцкого, Сокольникова и Красина («с заменой тов. Фрумкиным») . Уже через два дня Политбюро специальным постановлением от 18 мая 1922 г. требовало от комиссии и персонально от Фрумкина «максимально ускорить опыт реализации» (протокол № 7, п. 4) .
На том же заседании пленума ЦК РКП(б), на котором была создана эта комиссия Фрумкина, была утверждена еще одна комиссия — в составе Сокольникова, Рыкова и Цюрупы. той комиссии поручалась наиважнейшая, заключительная операция всей технологической цепочки: изъятие — продажа — потребление. Комиссия должна была обеспечить передачу «Военному Ведомству» (Реввоенсовету) Троцкого 5% всех собранных ценностей. Детализируя эту директиву, Политбюро постановило 18 мая (приложение к п. 4 протокола № 7), что, не дожидаясь оценки всех «сосредоточенных» сокровищ, Реввоенсовет немедленно получит из их числа драгоценностей (какие-то вещи натурой) на 25 миллионов рублей (каких рублей, не указано, но из сопутствующих документов ясно, что речь идет о золотых). Позднее будет произведен окончательный перерасчет. Сумма эта «предназначена [...] на мобилизационные запасы, не облагается налогами и при определении военной сметы не учитывается» .
Все перечисленные комиссии занимались не специально церковными ценностями, а вообще всем «изъятым и нуждающимся поэтому в «сосредоточении» и «учете». Еще предстоит на всем массиве документов (включая материалы местных архивов) изучить, как после декрета ВЦИК от 16(23) февраля 1922 г. соотносилась деятельность этих экспроприационных органов с работой комиссий, созданных специально для изъятия церковных ценностей в соответствии с декретом.
В связи с постоянными заботами Политбюро о реализации экспроприированного и о скорейшем выделении 5% драгоценностей для Реввоенсовета, среди документов Политбюро отложилось несколько свидетельств острого спора, возникшего в мае 1922 г. по вопросу о предварительной оценке всех изъятых ценностей между Троцким и Базилевичем с одной стороны и Красиным и Сокольниковым с другой. Если первые настаивали на цифре порядка 1 млрд золотых рублей, то вторые считали реалистичной сумму в десять раз меньшую . Речь шла прежде всего об огромных ценностях русских государей, включая знаменитые коронационные регалии. Документы упоминают в этой связи «романовские ценности», «романовское золото». Учитывались ли при этом церковные ценности, изъятие которых было еще в самом разгаре,— неясно, скорее всего, нет. Но вряд ли такие детали тогда особенно волновали спорящих, ибо полученная к концу года сумма церковных ценностей не составляла и 1% от цифры, называвшейся Базилевичем и Троцким в мае. Из приведенных выше данных о предварительнм исчислении 5% для Реввоенсовета видно, что Политбюро остановилось 18 мая в первом приближении на компромиссной общей оценке всего изъятого в 500 млн. золотых рублей.
В связи с этим спором появился и один из наиболее любопытных документов далекого от обыденности дела № 93 фонда Политбюро. Эксперты Гохрана «т.т. Фаберже [А. К.], Масеев, Бос, Франц» в письме от 19 мая 1922 г. на имя Базилевича сообщили о принципах произведенной ими «оценки драгоценностей бвш. Императорского Двора». Они подчеркивали, что их оценка ни в коем случае не является завышенной, ибо в первую очередь бралась во внимание «действительная ценность камней», их подбор, художественность выполнения и лишь затем — «их историческое значение». Эксперты оценили в 375 млн. золотых рублей одни только коронационные регалии (большая и малая короны, скипетр, держава, цепь Андрея Первозванного, орден). Они подчеркивали, что даже при недопустимой оценке «как товар или лом» «этот сказочный подбор бриллиантов во главе с историческим камнем “Орлов” (описанный в целом ряде научных изысканий) и крупным шпинелем (каковый по своей величине первый в мире)» пойдет за огромные миллионы. Из документа следует, что А. И. Рыков уже интересовался «возможностью реализации коронационных ценностей на заграничном рынке» у Фаберже и акад. Ферсмана. Он получил ответ, что это «безусловно возможно при особо осторожном подходе к этой операции, не торопясь» .
Нельзя не отметить, завершая этот краткий обзор документов Политбюро об общем руководстве всеми изъятиями, что публикуемые материалы содержат интересное свидетельство об идейном обосновании Троцким необходимости крайней спешки при реализации за границей добычи партии и правительства. 23 марта 1922 г. Троцкий пишет Ленину, Красину и Молотову:
«...для нас важнее получить в течение 22-23 г. за известную массу ценностей 50 миллионов, чем надеяться в 23-24 гг. получить 75 мил[лионов]». Причину этой спешки Троцкий видит даже не в ужасах голода, а в близости победоносной мировой революции: «Наступление пролетарской революции в Европе, хотя бы в одной из больших стран, совершенно застопорит рынок ценностей: буржуазия начнет вывозить и продавать, рабочие станут конфисковывать и пр. и пр.» (№ П-57). Это одно из самых поразительных свидетельств готовности большевистских лидеров идти в разрушении своей страны до конца ради верности призраку перманентной мировой революции.
Следует отметить, что ко времени появления декрета ВЦИК от 16(23) февраля 1922 г. в насильственном изъятии церковных ценностей партия накопила уже изрядный опыт не только по части общих, так сказать, всесословных (по бывшему статусу владельцев) конфискаций, но и по части экспроприации имущества религиозных организаций.
Законодательная база для этой любимой партией деятельности была заложена с первых же шагов советской власти. Знаменитый ленинский декрет от 23 января 1918 г. «Об отделении церкви от государства и школы от церкви» решительно провозглашал принцип полного лишения религиозных организаций любой собственности: «Никакие церковные и религиозные общества не имеют права владеть собственностью. Прав юридического лица они не имеют. Остальное было делом техники, хотя и непростым.
Сразу же экспроприировать имущество более 50 тысяч приходских храмов, 1 120 монастырей, лавр, пустынь, скитов новая власть не решалась, да и пока не имела для этого достаточной силы. И хотя к осуществлению столь грандиозной задачи приступили немедленно, сперва предпочитали действия частичные, а не всеобщие. Начали с закрытия уже в 1918 г. духовных семинарий, епархиальных училищ с их храмами , вообще любых домовых церквей и храмов в любых учреждениях. Значительные средства были получены к концу 1918 г. в результате экспроприации имущества Священного Синода. 4 марта 1918 г. Совнарком под председательством Ленина обсуждал вопрос о передаче в ведение НКВД кредитов ликвидируемых церковных учреждений .
Характерно, что созданная в Наркомюсте в апреле 1918 г. комиссия (затем — VIII отдел) по осуществлению декрета об отделении церкви от государства стала называться «ликвидационной». Подготовленная этим отделом инструкция от 24(30) августа 1918 г. о порядке применения декрета предусматривала уже целый ряд жестких конфискационных мер, включая изъятие капиталов, ценностей, другого имущества церквей и монастырей. Имущество это передавалось на баланс местных советов .
На практике акое изъятие началось значительно раньше. Уже в январе 1918 г. произошел вооруженный захват Александро-Невской и Почаевской лавр. Переезд правительства в Москву дал повод для осуществления мер, направленных против функционирования кремлевских монастырей и соборов, — якобы под предлогом безопасности правительства. Затем эта практика стала распространяться на другие столичные храмы и обители. Экспроприации, сопровождаемые расстрелами духовенства и мирян, быстро вышли за пределы столиц.
Вскоре власти пришли к выводу о желательности предпринять все же попытку полной национализации имущества церквей и монастырей уже в 1918 г. на основе декрета от 23.01 1918 г. И хотя в глобальном виде, с реальным изъятием национализированного имущества, это тогда еще не было осуществлено, руководитель VIII отдела НКЮ П. А. Красиков слал на места одно приказание за другим, требуя ускорить передачу всего церковного имущества советам. При этом в апреле 1918 г. поступило разъяснение VIII отдела НКЮ: так как имущество монастырей переходит в ведение советов, сами монастыри должны быть ликвидированы. В 1918-1920 гг. удалось осуществить ликвидацию нескольких сотен монастырей. Действия эти обычно сопровождались конфискацией монастырского имущества, хотя, как правило, проследить дальнейшую судьбу изъятых монастырских ценностей по источникам невозможно.
Одновременно партия стремилась ликвидировать как можно больше церквей. Уже в силу одного этого факта невозможно было позднее, во время всеобщей кампании по изъятию церковных и монастырских ценностей якобы в помощь голодающим, выполнить директиву Политбюро о проведении изъятия по дореволюционным описям имущества.
Трудно сказать, отыщут ли когда-нибудь историки достаточно надежный массив источников для достоверного определения размеров этой грабиловки 1918-1921 гг. Жалобы духовенства и прихожан на насильственное закрытие храмов и обителей, другие материалы об изъятиях этих лет — один из массовых источников, лишь ныне становящийся доступным . Однако полные перечи изъятого (или просто похищенного) и здесь чаще всего отсутствуют, не говоря уже об оценке имущества.
На рубеже 1921—1922 гг. продолжаются попытки руководителей партии, советской власти продолжить и как-то упорядочить всю эту политику прямых экспроприации имущества, бывшего ранее собственностью церковных организаций. 27 декабря 1921 г. ВЦИК принимает короткий декрет о судьбе «колоссальных ценностей, находящихся в церквах и монастырях». Декрет требует от местных властей при изъятии, ликвидации и использовании этого имущества различать:
1) «имущество, имеющее историко-художественное значение», которое «подлежит исключительному ведению отдела по делам музеев» Наркомпроса и не может отчуждаться без его разрешения;
2) «имущество материальной ценности», подлежащее передаче в Гохран и
3) «имущество обиходного характера, где оно еще сохранилось», о дальнейшей судьбе которого декрет умалчивает, оставляя ее решение на усмотрение местных властей.
Впрочем, ниже критикуются «наблюдющиеся за последнее время ликвидации имущества органами местной власти путем неорганизованной продажи или передачи группам верующих». Но все, что ВЦИК требует здесь, сводится к обязательной музейной экспертизе .
В январе 1922 г. Троцкий неоднократно требует упорядочивания дела изъятия ценностей из монастырей. Требования эти вроде бы просто продолжают прежнюю линию, намека на новую широкую кампанию здесь на первый взгляд еще нет. Но уже 9 февраля 1922 г. Троцкий в короткой записке одной из «троек» (уполномоченному Президиума ВЦИК по изъятию ценностей Лебедеву, руководителю VIII «антицерковного» отдела НКЮ Сосновскому, заместителю наркома юстиции П. А. Красикову) подчеркивает: «Мне кажется необходимым сейчас же подготовить постановление Президиума ВЦИК о порядке изъятия и учета церковных ценностей, о порядке их сосредоточения и об установлении им особого государственного счета со специальным назначением на нужды голодающих (хлеб, семена, орудия и т. д.)» . Таким образом, появление известного декрета ВЦИК от 16(23) февраля 1922 г., ставшего юридической основой для широкомасштабной акции ограбления церквей и монастырей, историк может рассматривать как выполнение высшей законодательной властью страны прямого указания Льва Давыдовича.
Такая интерпретация источников справедлива, но не полна. Напомним, что само Политбюро в тот же день 9 февраля, когда Троцкий писал свою записку, рассмотрело и одобрило текст воззвания патриарха от 6 февраля. Патриарх, разумеется, призывал к добровольным пожертвованиям предметов, не имевших прямого богослужебного применения, что было достаточно далеко от линии Троцкого. На заседании Политбюро 9 февраля Троцкий, правда, отсутствовал. Таким образом, на самом верху пирамиды власти в первой декаде февраля полного единства по вопросу о начале широкой кампании против церкви еще не было.
Однако, хотя разработка декрета ВЦИК от 23 февраля велась по прямому партийному указанию, протоколы заседания Политбюро свидетельствуют, что окончательный текст декрета не прошел процедуры утверждения высшим партийным органом. Если учесть, что в отношении религии и церкви ВЦИК во главе с Калининым занимал более сдержанную позицию, чем Политбюро, можно понять гнев Троцкого, когда, вернувшись из отпуска, он ознакомился с текстом уже опубликованного декрета. Создавая систему комиссий по изъятию церковных ценностей, Политбюро 16 марта 1922 г. констатировало (протокол № 113, п. 12 — № 23-10), что дело это «еще не подготовлено» и постановило запросить мнение Троцкого. Последний 17 марта, представляя для обсуждения в Политбюро свой развернутый план по этому вопросу, предваряет его преамбулой с острой критикой действий ВЦИК по подготовке декрета:
«В отношении изъятия ценностей сделано было, главным образом Президиумом ВЦИК, все для того, чтобы сорвать кампанию [...] Декрет об изъятии был издан и опубликован совершенно независимо от хода подготовки и оказался холостым выстрелом, предупредившим попов о необходимости серьезной подготовки к отпору».
Троцкий считал, однако, что партия вполне может повернуть все мероприятие в задуманное им русло, более отвечающее генеральной линии партии воинствующих материалистов:
«Думаю, что дело можно поправить, если поставить его в центре внимания партии. Предлагаю следующие конкретные мероприятия» .
Самого плана Троцкого, дальнейшего его развития и соответствующих решений Политбюро мы коснемся несколько ниже. Сейчас же ограничимся констатацией определенного несовпадения позиций в партийнм руководстве при создании инициативных документов о кампании изъятия церковных ценностей.

С принятием ВЦИК декрета от 16(23). 02 1922 г. об изъятии церковных ценностей началась сложная борьба за его интерпретацию и масштабная общерусская кампания изъятия. Экспроприация веками копившихся в храмах ценностей потребовала энергичных усилий всего карательного и политико-идеологического аппарата страны, повседневного руководства и корректирования со стороны Политбюро и непосредственно главных вождей. Достаточно сказать, что связанные с этой кампанией вопросы в решающие недели весны 1922 г. ставились почти на каждом заседании Политбюро, между которыми, к тому же, не раз проводились опросы. На это крупное дело сразу же был нацелен весь механизм ГПУ. Главные чекисты не только руководили неизбежным широкомасштабным применением насилия, претворяя в жизнь директивы центрального партийного штаба, но и оказывали активное воздействие на выработку линии Политбюро. Еще ждет своего исследования важнейший инструмент такого воздействия — секретная система как повседневной, так и аналитической информации вождей органами ГПУ (ряд источников публикуется ниже). Но такие видные руководители чекистов, как Дзержинский, а особенно — Уншлихт, Менжинский, Самсонов, не раз выступали инициаторами обсуждения в Политбюро, комитетах и комиссиях разных уровней наиболее жестких мер по отношению к РПЦ, верующим. А если иногда партийные лидеры по тактическим соображениям временно смягчали предложенные чекистами меры насилия, ГПУ умело вновь и вновь повторять свои предложения, в конце концов добиваясь их утверждения (№ 23-21 — 23-23).
Но все же бразды правления всеми принципиальными моментами дела твердо держало в своих руках Политбюро. Главным двигателем широкой операции по разгрому РПЦ оставался Л. Д. Троцкий, действовавший при непосредственной поддержке прежде всего В. И. Ленина, а затем И. В. Сталина. В. М. Молотов, бывший тогда фигурой несамостоятельной, все же позволял себе иногда некоторую оппозицию по отношению к глобальному (троцкистско-ленинскому) плану разгрома РПЦ и искоренения религии. Изредка отдельные возражения заявляли и Каменев с Зиновьевым, явно из опасения слишком обострить обстановку в Москве и Петрограде. Но стойкие ленинцы легко ломали эти непоследовательные попытки робких возражений от членов Политбюро. Еще более сдержанной по отношению к планам Троцкого была позиция М. И. Калинина, стремившегося по возможности особенно не отходить от объявленной официальной цели кампании — помощи голодающим. Но именно его руководство партии избрало в качестве главного прикрытия своих действительных целей — и он послушно эту роль исполнял, подписывая все заготовленные Троцким и Уншлихтом бумаги, давая за своей подписью составленные другими интервью и статьи в газетах.
Уже в первых числах марта перед Троцким остро встал вопрос о создании в масштабах всей страны особого механизма для осуществления изъятия церковных ценностей. С 12 января 1921 г. в губерниях создавались и действовали особые тройки, являющиеся местными органами Комиссии «по учету и сосредоточению ценностей». Но у них была своя задача — изъятие ценностей, ранее конфискованных В Ч К и «застрявших» в ее местных органах, ценностей, принадлежавших музеям или перемещенных туда, а также закрытым монастырям, церквям. Действующие церкви и монастыри, как подчеркивал Троцкий, — это особая задача, более политическая, чем финансовая. Конечно, в стране действовал аппарат Помгола, но Троцкий не очень доверял ему, даже когда это уже был свой, «советский» Помгол. И хотя он сам приказывал разработать ВЦИК декрет об изъятии церковных ценностей, результатом работы, а тем более перспективой иметь Помгол реальным руководителем всей кампании Троцкий был крайне раздражен.
Как и в истории с Комиссией «по учету и сосредоточению», Троцкий собирался оставаться главным реальным двигателем и руководителем всего дела, имея для конкретной работы особый четкий механизм во главе с проверенным человеком, верным ему и партии. А Помгол и его председатель должны были стать удобной ширмой для строго законспирированного органа действительного руководства. Решающий шаг в этом направлении Троцкий начал готовить 10.03 1922 г., созвав под своим председательством заседание Комиссии «по учету и сосредоточению ценностей» (протокол № 7) и поставив на нем вопрос об исправлении «явно обнаруженной ныне несостоятельности постановки дела» с исполнением декрета ВЦИК от 16(23).02 1922 г. Протокол этого заседания по своим формулировкам являлся вроде бы самодостаточным документом, фиксировавшим решения, принятые под председательством «особоуполномоченного СНК» в пределах его полномочий, и не нуждавшимся более ни в чьем утверждении. Однако любопытно, что единственный известный пока экземпляр протокола (из фонда ВЧК Центрального архива ФСБ) не был подписан Троцким и вся проблема была вынесена на Политбюро.
Согласно этому протоколу, «для руководства работой» по «изъятию ценностей из церквей» создавалась особая комиссия под председательством Сапронова. го заместителем назначался Уншлихт, который обязан был, начав работу, ввести в курс дела главу московских чекистов Медведя и затем передать свои полномочия по комиссии ему. В комиссию включались также Самойлова-Землячка и Галкин; все вышеперечисленные (за исключением Медведя) при этом были и оставались членами руководимой Троцким Комиссии «по учету и сосредоточению» (№ П-27). Подчеркивался «строго конспиративный характер» новой комиссии: «Ни адрес, ни состав ее нигде не публикуется. Официальный же адрес комиссии по вопросу об изъятии ценностей из церквей должен быть при Помголе».
Постановления, изложенные в протоколе № 7, Троцкий вынес на обсуждение Политбюро. Там проект столкнулся с предыдущей сходной инициативой, которая, скорее всего, также исходила от Троцкого. Еще 11.03 Политбюро приняло опросом (и затем 13.03 утвердило на заседании — см. № 23-6) постановление о создании подобной комиссии для Москвы, почти в том же составе, который предусматривался 10.03 протоколом № 7 для Центральной комиссии (по этому же протоколу московскую комиссию предполагалось распустить, но Политбюро в конце концов сохранило ее под руководством Медведя, подчинив Центральной). Рассматривая 16.03 вопрос об изъятии церковных ценностей, Политбюро, явно из-за всей этой путаницы с двумя комиссиями, сочло всю проблему неподготовленной и поручило Сапронову перед созданием центральной комиссии еще раз запросить точное мнение Троцкого (№ 23-10). Сапронов тут же направил Троцкому соответствующее письмо (комм. 13 к д. 23).
Троцкий, продумав еще раз детали предлагаемой и конструкции, подробно изложил весь план в своем письме в Политбюро 17.03 1922 г. (№ 23-14). Теперь он предлагал уже создать целую сеть комиссий во главе с Центральной, соответственно подработав состав последней. Наряду с Сапроновым, Уншлихтом и Красиковым Троцкий рекомендовал ввести в ее состав заместителя Калинина по Помголу Винокурова и своего заместителя по «учету и сосредоточению» Базилевича, а также какого-либо представителя Секретариата или Агитпропа ЦК. Кандидатуру председателя комиссии Троцкий не предлагал, но соглашался сам вести раз в неделю заседания комиссии.
Письмо это было тщательно обсуждено на заседании ПБ 20.03 1922 г. и принято с небольшой, но примечательной правкой. Кадровые наметки Троцкого были одобрены, но в качестве заместителя Сапронова был назначен вполне подходящий для такой работы человек — заместитель народного комиссара внутренних дел Белобородов, в недавнем прошлом активный участник екатеринбургского цареубийства. Представителем ЦК РКП(6) в комиссии стал зам. заведующего Агитпропа Яковлев. Но главой комиссии было решено сделать Калинина, что вроде бы разрушало весь замысел Троцкого. Возможно, такое решение как-то отражало выдвинутое Лениным накануне, 19.03, категорическое требование, чтобы (явно учитывая национальность Троцкого) во всех официальных мероприятиях по изъятию выступал только Калинин — «никогда и ни в каком случае не должен выступать ни в печати, ни иным образом перед публикой тов. Троцкий» (№ 23-16). Конечно, здесь было дело не публичное, а строго конспиративное — и все же. Однако протоколы комиссии показывают, что на деле Калинин никогда не руководил ею, комиссия не раз шла на конфликты с ним, а действительным руководителем, председательствовавшим на ее заседаниях, вскоре стал заместитель председателя комиссии Белобородов.
Политбюро 20.03 утвердило без изменений основные предложения Троцкого о создании во всех губерниях «секретных подготовительных комиссий» для руководства изъятием церковных ценностей, в состав которых обязательно включаются «комиссар дивизии, бригады или начальник политотдела». Для их прикрытия на местах создаются «официальные комиссии или столы»; в центре роль такой ширмы отводилась Помголу во главе с тем же Калининым.
Так стал складываться механизм руководства этой широкой акцией, включивший в себя как уже существовавшие главные органы управления, так и экстраординарные административные новации.
Верховное руководство твердо осуществляло Политбюро; при всей важности инициатив Троцкого и Ленина в этом органе существовала реальная коллегиальность в принятии решений; руководитель Секретариата И. В. Сталин вплоть до весны 1923 г. поддерживал жесткую линию Троцкого. При подготовке и проведении в жизнь своих решений Политбюро привычно использовало сложившиеся механизмы Секретариата, Оргбюро и Агитпропотдела ЦК РКП(б). Для детального повседневного руководства в решающие месяцы весны — лета 1922 г. функционировла Центральная КИЦЦ и ее губернские органы; определяющую роль в этой сети комиссий играли представители руководящих партийных и силовых структур. Осенью 1922 г. из неразберихи пересечения функций нескольких особых комиссий, созданных для решения ряда конкретных задач в сфере борьбы с религией, возникла новая главная комиссия по руководству всем делом — Антирелигиозная комиссия при ЦК РКП(б), о деятельности которой будет сказано ниже. Трудно переоценить тот огромный вклад, который внесли в дело изъятия ценностей, разгрома РПЦ и создания «обновленческой церкви» силовые структуры во главе с ОГПУ. Кампания сразу же потребовала применения армейских подразделений, поэтому к ней быстро были подключены Реввоенсовет, Генштаб, штабы армий, начальники гарнизонов, политорганы армии. В Центральной КИЦЦ и других комиссиях П. А. Красиков представлял НКЮ и Прокуратуру. А вскоре пришлось заниматься и организацией судебных процессов над духовенством и верующими. Здесь было не обойтись без Ревтриба и местных трибуналов; их опять же нельзя было оставлять без повседневного руководства и наставления, поэтому Политбюро, само утверждавшее наиболее важные расстрелы, создало и особую комиссию по судебным процессам (ими, правда, занимались и другие комиссии).
Органу ВЦИК — Помголу отводилась по этому замыслу роль прикрытия. Но в ходе самой кампании по изъятию не только Виокурову, но и Калинину приходилось заниматься громным количеством практических деталей, до которых не всегда были охочи мастера идейно-политического и военно-заплечного рукводства. В Помгол шла обильная корреспонденция со всей страны, жалобы и ходатайства. Сюда, как и в ГПУ, поступали сведения с мест о ходе изъятия. Архивный фонд Помгола является поэтому важнейшим массивом информации. И в конце концов общий цифровой итог всей кампании по изъятию подвел именно Помгол (преобразованный в Последгол).
Но дело было отнюдь не только в изъятии ценностей. В том же письме Троцкого от 17.03, ставшем постановлением ПБ от 20.03, содержатся четкие директивы, относящиеся к важнейшей, по существу, главной задаче всей кампании по «И.Ц.Ц.» — расколу и разгрому Русской Православной Церкви и других традиционных религиозных организаций страны. Именно церковь, являвшаяся само массовой организацией в огромной крестьянской стране, мыслилась теперь главной угрозой новому строю. Необходимость беспощадной борьбы с ней была для партийных вождей азбучной истиной. Но следовало решить важные проблемы тактики. Конечно, жаль было отказываться от таких привычных методов политической борьбы, как внедрение агентуры в лагерь противника и активное ее использование не только в целях собственного осведомления, но и для раскола противника изнутри, вплоть до создания и поддержки «собственной», рептильной псевдоцерковной организации. Но допустимо ли созидать церковь на марксистско-атеистическом камне? Не в каноничности такой церкви было для них, конечно, дело, да и вообще не в самой церкви, ближайшее будущее показало, что ее можно просто расстрелять — и нет проблемы. Затруднение было не в этом — после многих лет уставных и теоретических споров о чистоте атеистического марксизма может ли передовой авангард победоносного мирового пролетариата позволить себе возводить стены и покров христианского храма, как воспримет это партийная масса и зарубежные марксистские оппоненты? Что менее опасно — широкомасштабное репрессирование духовенства и разгром храмов или партийно-церковное строительство (хотя бы и ради разрушения)?
И, как часто бывало в партии, в критический момент ее главные вожди решительно обогатили марксистскую теорию смелыми построениями. Как мы видели, еще в конце 1921 г. неподкупный Феликс категорически требовал, чтобы профессиональным делом осведомительства и провокации в церковной среде занимались только профессионалы ГПУ своими методами, а не партийные мыслители-дилетанты. Но весной 1922 г. ведущие теоретики и практики партии Ленин и Троцкий выработали более тонкий план. В постановлениях Политбюро впервые его наметки прослеживаются в лапидарном тексте п. 33 протокола № 111 от 13.03 1922г. «О временном допущении “советской” части духовенства в органы Помгола в связи с изъятием ценностей из церквей» (№ 23-5). Непосредственным поводом этой инициативы Троцкого был запрос от 10.03 его представителя по «учету и сосредоточению ценностей» в Петрограде Приворотского о том, возможно ли такое допущение (№ П-29). В Питере наметился компромисс изымателей с миролюбивой частью «тихоновского» духовенства, желавшей избежать столкновений и кровопролития при изъятии. Сам этот компромисс позднее будет партией осужден, и дело кончится расстрелами, но в запросе Приворотского Троцкий увидел возможность не мириться с «тихоновским» духовенством, а, наоборот, оторвать от него «советскую» часть, внести в церковь раскол.
План этот основывался и на предыдущих поисках ЧК и ЦК подходящего церковного лидера, которого можно было бы использовать на жестких условиях (напоминаем опять о споре Дзержинского с Луначарским конца 1921 г.). Учитывалось при этом и известное внутрицерковное явление — движение за обновление церковной жизни, существовавшее в канонических рамках РПЦ еще в период великих реформ 1860-х годов, возродившееся в 1905 г. и отраженное в ряде решений Поместного Собора 1917-1918 гг. В 1922 г. представилось удобным повернуть некоторые лозунги и отдельных лидеров этого движения в направлении, угодном Лубянке и Старой площади, для решения стратегической партийной задачи раскола РПЦ. Троцкий приглядывался уже и к возможным руководителям раскола, готовым резко радикализовать обновленческие лозунги (даже независимо от того, были ли они обновленцами раньше). На роль главного архиерея выдвигался безместный епископ Антонин (Грановский), хотя предстояло еще решить, что выгоднее партии — иметь во главе своей церкви епископа старого поставления или объявить в рамках этой церкви «принципиальную» войну еписопату.
Не вдаваясь в подобные детали, Троцкий 12.03 предложил в записке в Политбюро допустить «советское» духовенство в Помгол, доведя «блок с этой частью попов» до определенного сотрудничества с ними. «Вся стратегия наша в данный период должна быть рассчитана на раскол среди духовенства на конкретном вопросе: изъятие ценностей из церквей» (№ П-32). Политбюро 13.03 превратило это предложение в директиву высшего органа страны (№ 23-5).
Параллельно начиналась организационная работа в Москве, а в Ростове-на-Дону практически одновременно с этим в марте — апреле конституируется под покровительством ГПУ местное «бюро для оказания противодействия епископской власти» (см. с. 77).
Сразу же после первых известий о массовом сопротивлении изъятию (11.03 в Ростове-на-Дону, с 17.03 в Смоленске и особенно 15.03 в Шуе) Ленин и Троцкий дают уже развернутые теоретические обоснования всей кампании. Собственно говоря, именно события в Шуе вызвали немедленную реакцию в Политбюро.
Мы публикуем значительный комплекс документов как об этой реакции, так и о самих событиях, включая материалы следствия и суда. Известие о кровопролитии в Шуе поступило в ЦК РКП(б) 18.03 в 11 ч 30 мин в виде шифротелеграммы Иваново-Вознесенского губисполкома, где упоминалось о 5 убитых и 15 раненых в результате столкновения войск с толпой (№ 23-13);
среди убитых назывался и один красноармеец, но потом выяснилось, что он был лишь избит толпой . В ответ на расстрел толпы из пулеметов и винтовок забастовали рабочие двух фабрик. Из материалов о событиях в Шуе (как и о других столкновениях весны 1922 г.) виден несомненный стихийный характер происходящего .
Получив сообщение из Шуи, ЦК партии рассылает 19.03 на места шифротелеграмму за подписью Молотова о приостановке изъятия вплоть до особого распоряжения (№ 23—15). Позднее местные органы не раз будут ссылаться на эту шифротелеграмму, оправдываясь перед центром в медлительности проведения кампании. Но Ленин уже в тот же день 19.03 в своем известном письме принципиально осудит любое отступление или задержку, заметив, однако, что шифротелеграмма может стать неплохой маскировкой истинной решительности партии.
Ленинское письмо (написанное еще до получения уточнения о том, что среди красноармейцев убитых не было), как это заметл сразу же при сенсационной публикации его в 1970 г. Н. Струве в «Вестнике РСХД», поражает своим жестким и решительным тоном. Подлинность его ныне, после рассекречивания всего комплекса д. 23 АПРФ, после обнаружения автографа пометы Молотова и еще двух экземпляров документа, сомнений не вызывает (№ 23-16). Эти страницы ленинского наследия десятилетиями являлись важнейшей тайной режима.
В секретнейшем письме Ленин с присущей ему четкостью и с полной откровенностью намечает к ближайшему заседанию Политбюро (20.03 — № 23-17, 23-18) план предстоящего сражения с классовым врагом. Ужасы голода в этом тексте обрисованы кратко и впечатляюще — но лишь как обстоятельство, способствующее осуществлению боевого плана партии. Четко и открыто называются две главные цели — а) разгром противника с широким применением расстрелов для его устрашения («с такой жестокостью, чтобы они не забыли этого в течение нескольких десятилетий») и б) получение средств, необходимых для осуществления внешне- и внутриполитических планов партии и ранее всего — для укрепления позиций в Генуе . То есть главной задачей была отнюдь не помощь голодающим, как официально объявлено.
Характерно, что и в разгар НЭПа Ленин привычно рисует всю политическую роблему в категориях военны